– Я чай заварю, – ответила она.
Он рассмеялся. Вынул из кармана пиджака опасную бритву и склонился над ней.
– Лежите тихо, ну? – Он разрезал монтажную ленту у нее на запястьях, затем отдал ей бритву, чтобы она сама освободила себе лодыжки. Рукоять у бритвы была из слоновой или простой кости, пожелтевшей от времени. Одри разрезала ленту, после чего сложила бритву и протянула ему. Стараясь ни в кого не наступить, она взяла себя в руки и содрала остатки ленты. От звука он поморщился, сочувствуя ей.
– У вас туточки есть еще где поболтать? А то от беспорядка у меня кротость грубеет.
Через столовую она провела его в кухню.
– Это ваши прихлебатели тут такое устроили. То были человечьи души. – Одри его не боялась. Лицом к лицу со Смертью она уже встретилась сегодня вечером трижды – включая его самого, – и потому страха не осталось.
– Ну, так и есть, – произнес он, подтаскивая стул к дубовому столу. – Но не они ж засунули те человечьи души в этих маленьких чудовищ, правда? Они их освободили для их естественного пути. Методы у них, может, и грубые, но дело свое они делают. А правду сказать, так и не приспешники они мне, хотя сильную черную женщину я уважаю.
– Они их истребили, – промолвила Одри.
– Кого истребили, Рыжая? Дамочки у человека душу отнять не могут. Бывали такие времена когда-то, но не теперь. То, что вы туточки понаделали, – это не люди, это тюрьмы. А дамочки им просто массовую виру устроили.
Это ее потрясло больше, чем все насилие того вечера. Значит, она и впрямь ошибалась. Намерения ее, может, и были чисты, а вот действия – отнюдь. Неужто Морриган действительно освободили души Беличьего Народца? Она видела, как с каждой сожранной душой эти твари все больше крепчают, обретают плоть. Одри поставила чайник и занялась уютным ритуалом приготовления чая. Зажегши конфорку, она отвернулась от стойки лицом к нему.
– Вы правы. Почему вы им не дали меня убить?
Яма огляделся так, точно кто-то мог их подслушивать.
– Им это не надо. Я туточки не для этого.
– Они же убили инспектора Кавуто.
– Не было такого намерения. Знаете же, как все вразнос иногда ходит. Они там внизу долго просидели, а как наверху оказались – так им это в голову и шибануло.
– Так они тут не для того, чтоб натянуть тьму на весь свет и тысячу лет потом править, как раньше собирались?
– Раньше? В смысле – когда с Оркусом были? С этим тупым уебком? Блядь, нет, я туточки вовсе не тем занимаюсь. Солдатам говоришь то, что им нужно слышать, чтоб они шли на войну. Сучкам нужна задача, а не цель. Это моя война.
– Война с кем?
Он пожал плечами.
– Не мне судить. Я просто нужде отвечаю, все привожу в порядок. Нет туточки никаких сторон. Смерть не различает. Я не сужу. Я никому не отказываю. Никого не чураюсь. Я принимаю всех. Смерть не гордячка, Рыжая. – Он встряхнул лацканы пиджака, – ухмыльнулся. – Пускай Смерть и шикарная, детка, но не гордячка. Я сплошь благоволение. Думаете, вам больше, чем мне, известно, почем жизнь? Я эти души подхлестываю, чтоб они стали едины со всем. А вы туточки пиздец какой-то устроили. Со всеми своими ебанатами, что душами по этому городу торгуют. Сами же знаете, Рыжая. Что, по-вашему, вызвало меня через тысячу лет? Это у вас не первая жареха, как всё обдумаете – поймете, что это не я туточки беспорядок навел, я как раз все на место ставлю. А вам попросту надо не мешать мне.
– Ладно, – произнесла она. В том, что он говорил, была некоторая правда. Логика. Мироздание стремится к равновесию, и мироздание колеблется, а когда мироздание колеблется, между ударами сердца его возникает двигатель перемен – хаос. У нее за столом теперь этот хаос и сидел. – Вам какого чаю?
– Декаф есть? От кофеина меня колбасит.
– Декаф зеленый или декаф с корицей и пряностями?
– С корицей, кажется, приятный.
– Так вы, значит, и есть Вор Духов?
– Думал, мы от титулов отказались.
– Зачем вы тогда переместили души на мост?
– На мост? Ага, мост. Ну, знаете – неплохое вроде как местечко для надежного хранения.
Тогда она ему поверила – поверила, что он все приводит в порядок, а вот теперь, узнав о сердечном приступе миссис Корьевой, который, как на то упирала Софи, вызвал дядька в желтом, после того, как Мятник Свеж пал от когтей Морриган, ну… Вообще-то Яма не объяснил, почему он не способен держать Морриган в узде. Не рассказал, почему для установления его нового порядка требуется столько разрушения, да и она его почему-то и не спрашивала. После того как она с ним поговорила, как они попили с ним чай за кухонным столом, ей стало странно спокойно. А вот теперь уже – как-то не очень.
Чарли оставил машину в одной подземной парковке больницы, а потом они двадцать минут расспрашивали всех, где можно найти некоего мистера Свежа. Затем у Чарли зажужжал телефон – пришло сообщение от Риверы, направившее их в отделение реанимации.
Ривера уже снял свое тактическое облачение, но спортивный пиджак не по фигуре по-прежнему оставался на нем.
– Я пытался убедить врача дать ему противоядную сыворотку, но ему хотелось знать породу змеи.
– Вы сказали ему – “большая”? – спросил Чарли.
– Ну да, только ему “большой” было мало. – Вероятно, Свеж отключился скорее от потери крови или шока, чем от яда. Рана оказалась не так глубока, как мы думали поначалу, но артерию задела. К счастью, мы сразу наложили жгут. Теперь его уже должны заштопать.
– Кто-нибудь позвонил Лили? – спросила Одри.
– Давай ты? Ее номер у меня в контактах. – Чарли отдал ей свой телефон, и Одри вышла из приемной позвонить.
Как только она скрылась за дверью, Ривера произнес:
– Я снова туда ходил.
– Как? Один? – Чарли пытался шептать, но вышло громче, чем если б он говорил обычным голосом. Несколько человек, сидевших в вестибюле, подняли головы.
– Их там не было. Я дошел до другого конца тон-неля. Он перекрыт.
– Считаете, они просто пропали, как и раньше? – спросил Чарли. – Когда Софи сделала то, что б она там ни сделала? Распылила их на атомы, наверное?
– Вряд ли. Определенно та, что цапнула Свежа, не сильно-то и пострадала. Но вот остальных мы покоцали будь здоров. Я видел, что там было. Но они окрепли гораздо сильней той, в какую я стрелял тогда в переулке… ну, помните.
– Меня она просто заворожила или типа того, – ответил Чарли. Ему до сих пор было стыдно за тот раз, когда он позволил Морриган себе подрочить в переулке возле Бродвея, и Ривера выпустил девять спасших ему жизнь 9-миллиметровых гадостопов. – И мне было грустно. Я был слаб и грустил.
– Не имеет значения, Чарли. Я все это к тому, что они как-то выбрались из этого тоннеля, а другого вы-хода оттуда нет, кроме того, через который проникли мы. Даже служебного, как в тоннелях подземки. И мимо меня они не просачивались.
– А вы проверили канализационные решетки? Знаете же – они вползают и выползают из ливнестоков, им много места не нужно, когда…
– В тоннеле стоит “бьюик”, – сказал Ривера. – Большой старый желтый “бьюик”. У самого выхода в Форт-Мейсон, а выход забит четырехдюймовыми брусьями. Поэтому дядька в желтом либо передвинул двадцать единиц тяжелой техники и вывел их из тоннеля, поставил свой “бьюик”, а потом загнал двадцать единиц техники обратно, либо у него есть другой способ заезжать в тоннель и выезжать из него. Которого не видно мне.
В двойные стеклянные двери вошла Одри и остановилась рядом с ними.
– Ее мама сейчас привезет.
– О, хорошо, что она не одна, – сказал Чарли. – У Лили мама приятная. Как-то удивительно.
– Ты для нее покойник, – сказала Одри.
– Почему – что я такого сделал?
– Нет, я про то, что тебе нужно помнить – Чарли Ашер для нее мертв. Она не узнает тебя в этом теле.
– А, ну да. Точно.
Со стороны палат в приемную вошла медсестра, и все посмотрели на нее. Но направилась она прямиком к Ривере.
– Инспектор, он очнулся и просит вас. – Смущенно посмотрела на Одри и Чарли. – Могу пропустить только инспектора или родственников. Извините.
– Мы родственники, – сказал Чарли.
Сестра оглядела его, потом Одри и, похоже, попыталась придумать, что именно ответить ему, чтобы не показаться расисткой и ужасной личностью. Но ей на выручку пришел Ривера.
– Они участвуют в этом следствии, – сказал он. – Я не хотел говорить врачу, но это было нападение. Мистер Салливэн – герпетолог, а мисс Ринпоче – художник-криминалист.
Медсестре, похоже, стало чуть ли не легче, но она поискала глазами альбом Одри. Та показала ей смартфон Чарли:
– Теперь все в цифре.
– Мы дали ему обезболивающего, – сказала сестра.
Когда она вела их в палату Мятника – за стеклянной стеной, выходившей на медсестринский пост, – Одри прошептала:
– Моя фамилия не Ринпоче. Это титул.
– Но вы же и не художник-криминалист, правда? – прошептал в ответ Ривера. – Я забыл вашу фамилию.
Раненая нога Мятника Свежа была забинтована и лежала на вытяжке так, чтобы колено оставалось согнуто под прямым углом. Изголовье больничной кровати ему приподняли почти на тридцать градусов, и другая его нога на полтора фута торчала в воздух. Когда они вошли, он улыбнулся. Лицо у него начало сереть.
– Херня какая-то, – произнес Мятный. – Помираю тут, а у меня нога замерзла.
Одри попыталась укрыть ее одеялом, но с одной поднятой ногой это не получалось – сверху одеяло сползало с него до пояса. Одри стащила с себя свитер и обмотала им ногу Мятнику.
– Пока не добудем у сестры еще одеяло.
– Спасибо, – ответил дылда.
– Как дела? – спросил Чарли.
– А как у вас были, когда это с вами случилось? – Мятник посмотрел на Одри. – Вы только не суйте меня в какую-нибудь из тех ваших жутких куколок, как его засунули, просто дайте мне уйти, слышите?
– Ох, простите меня. – Одри обняла его торчащую ногу. – Я не знала. А то предупредила бы вас. Я видела, как они становятся сильней с каждым из Беличьего Народца, кого жрали. Это был такой ужас. Я же не знала, что вы пойдете с ними сражаться. Я не знала.