– Надо вернуться по канализации в тот дом, где все эти душевные пупсики, – произнесла Маха. – Вернуть себе силу.
– Можно поймать тех, кто сбежал под дом, куда мы тогда не протиснулись.
– А теперь протиснемся, – ответила Бабд. Как и сестры, она сейчас едва ли располагала даже одним измерением: у само́й ее тени имелись дыры и прорехи от картечи.
Немайн, оставшаяся самой крепкой из троицы, потеряла руку, и та, сколько б Немайн ни пялилась на нее и не ругалась, отрастать не желала – даже тенью.
– Надо было отправляться туда, где нет пушек.
– Или машин, – подхватила Бабд.
– Или Ямы.
– Ну почему всякий раз так? – сказала Маха. – Стоит нам только окрепнуть, чтобы как-то разобраться с Ямой, кто-то приходит и нас обстреливает?
– Такое чувство, что меня использовали, – произнесла Бабд. – У вас есть чувство, что вас использовали? Даже не знаю, зачем он нам.
– Я так скажу: пойдем поедим душевных пупсиков, а потом сразу освежуем Яму, – сказала Немайн.
– Оторвем ему голову, – сказала Маха, которую отрыв голов всегда интересовал особо – такова была ее специализация.
– Я за, – промолвила Бабд. – Пошли.
– Дамы, – раздался в темноте низкий голос, и это было странно, поскольку все они могли в темноте видеть, а теперь не видели, откуда голос донесся. – Дамы, – произнес Лимон. Теперь он стоял перед ними, вытянув вперед раскрытую ладонь, и на ней горело пламя, освещая всю комнату. – Что это вы делаете в этой выгребной яме?
– В другое место они пришли с пушками. Порвали нас на куски, – ответила Маха.
– Посмотри на нас, – сказала Немайн.
– Не смотри на нас, – сказала Бабд.
– Нам нужно сходить за остатком душевных пупсиков – за теми, которые на вкус как ветчина.
– Нет, туда мы возвращаться не будем, дамы. Но я знаю место, где души можно грести из воздуха, как сахарную вату. Их там тысячи. Такого вы никогда еще не видели. Да я спорить готов, как только вы там со всеми разберетесь – сможете вырывать души прямо из людей, совсем как в старину. Тогда вам ни пистолет, ни автомобиль не смогут повредить.
– Где? – спросила Маха.
– Да как только вы тамочки все поделаете, Преисподнюю сможете подымать с собой где угодно. Может, и повсюду.
– Где? Где? Где? – спросила Немайн.
– Что такое сахарная вата? – осведомилась Бабд, которая умом была самой тусклой в триаде темнейших тварей.
– Ну, а я вам покажу, – ответил Лимон. – Только нужно будет подождать, покуда не стемнеет. Дотуда далековато по открытой местности.
– Так открой туда дверь, – произнесла Маха.
– Я вас поближе подведу, но туда нельзя просто войти и грести лопатой. По краям, может, погрызете, никто и глазом моргнуть не успеет, – а тамочки одна конкретная душа, какую надо бы порвать. И ежели вы ее не цапнете, потеряете и всех прочих.
– Отведи нас туда, – сказала Немайн.
В те времена, когда Преисподняя пребывала в движении со светом, а боги возносились и падали, как грибы в сыром лесу, в бытии возникли два брата – Осирис и Сет. Осирис с царицей своей Исидой вознесся и стал править царством – света, а Сет правил тьмою, Преисподней, вместе со своею царицей Нефтидой, которая была утонченна. Сет завидовал землям и поклонникам своего брата и замышлял против него, а Осирис, сияющий и самоуверенный, стремился вкусить темного мира через Нефтиду, и вот к тому заду он и припал. От союза их родился сын – темный песьеглавый бог Анубис. (Как и шакалоглавый брат его Упуаут, которого положили в корзинку и отправили по волнам морским, дабы он без проводника добрался до новых земель, но это уже совсем другая история[72].)
Когда Сет узнал о романчике своей супруги, Осириса он укокошил, а чтобы тот уж наверняка не возродился, расчленил труп его и куски сокрыл в темнейших, самых дальних уголках Преисподней. Исида очень скорбела и тщетно искала повсюду своего возлюбленного. Но прилежный песьеглавый бог Анубис, сын Осириса в Преисподней, отыскал части отцова тела и вернул их Исиде. Анубис мумифицировал отцов труп, а Исида воскресила дух его, дабы правил он народом солнца. За службу свою Анубис получил во владение царство мертвых в Преисподней, и так вот выпало ему следить, чтобы в перемещении души человечьей поддерживался порядок и сохранялась справедливость.
Сету же осталось лишь кипеть от зависти и дожидаться, чтобы настал хаос, а с ним бы явилась и возможность вновь прийти к власти над царствами света и тьмы.
В приемной Лили всхлипывала в материных объятиях, а Ривера, Чарли и Одри стояли вокруг и ощущали свою беспомощность. Одри стискивала Чарли руку, пока та не заболела, но за эту боль он вообще-то был благодарен, ибо она его отвлекала от всего остального. Ривера стоял обок, наблюдая, пока мама Лили не посмотрела на него поверх дочерина плеча. Во взгляде ее он опо-знал ту же беспомощность, какую видел в глазах родни стольких жертв убийств, – и коснулся ее спины, легонько и лишь на секунду, чтобы она поняла, что он рядом, другой человек, поддержка.
Реанимационная бригада задвинула шторки на стекле палаты Мятника Свежа, но через двадцать две минуты шторы с фуком раздвинулись и вышел врач. На секунду задержался у стола, затем повернулся, чтобы выйти в приемную через двойные стеклянные двери, и взгляд у него на лице уже вещал то, что он собирался сказать: “Мы ничего не смогли сделать”.
Но не успел врач дойти до них, как у Чарли закружилась голова, взгляд его тоннелем уехал в точку, все почернело, и он рухнул. Врач помог Одри его подхватить и опустить на кресло.
– Ашер, вы какого хуя тут делаете? – спросил Мятник Свеж.
Чарли огляделся, не увидел буквально ничего, кроме дылды, который стоял шагах в десяти от него, одетый лишь в простыню.
– Тут – это где? – спросил Чарли.
Мятный поправил на себе простынку, которая была слишком мала для человека его габаритов, чтобы служить тогой, выбирая вариант саронга/полотенца. Огляделся сам. Возможно, стояли они на пластине черного стекла под беззвездным ночным небом, вот только он мог видеть Чарли, а тот видел его, поэтому, говоря технически, было не темно. Он протер глаза и вгляделся снова: расположились они в громадном каменном покое, освещенном бронзовыми масляными лампами, выступавшими из стен и отбрасывавшими тени на высокий стрельчатый свод. По всей одной стене с захватом части потолка простиралась удлиненная тень песьей – головы с длинными заостренными ушами. Мятник поискал глазами, но саму собаку, что отбрасывала эту тень, так и не нашел, однако вот же она – тень тридцати футов в высоту и все же не достигающая вершины свода и наполовину.
– Готов догадаться – в Преисподней, – ответил Мятник Свеж.
– Вы здесь уже бывали?
– Мне однажды описывали, – ответил Мятный. – А вы похожи на себя прежнего.
Чарли стоял в своем прежнем, не-Майк-Салливэновом себе, облаченный в прежний костюм с Сэвил-Роу в “гусиную лапку”.
– Окленд? – спросил Чарли.
– Не Окленд, – разнесся по этим покоям голос.
Возник круг факелов, и в середине его, у – каменного стола, на котором были установлены золотые весы, стоял высокий песьеглавый человек в шендите. Перед столом располагался каменный провал метров пяти в поперечнике; в нем что-то ревело и рычало.
– Вам известно, кто я? – спросил псомуж.
– Мне – да, – ответил Мятник Свеж. – Анубис. Один мой знакомый как-то приходил сюда, встречался с вами, потом мне про вас рассказывал.
– Он был воплощеньем моего брата на земле, а ты – моим.
Анубис присел, подался вперед и раскрыл глаза пошире – радужки его тлели глубоким золотом.
– Глаза, – произнес Чарли. – Ну конечно.
Мятник Свеж глянул на Чарли.
– “Конечно”? Для вас во всем этом есть смысл?
– Еще бы, – ответил Чарли. Он осторожно подался к провалу так, чтобы можно было в него заглянуть. В тридцати футах ниже по дну кругами металась тварь размерами с бегемота: тело льва, а челюсти крокодила. Весь пол в провале усеян был выцветшими человечьими костями, там и сям в оранжевом свете масляных ламп Чарли различал белые черепа. Он отшатнулся от края и снова встал поближе к Мятнику. – Хотя, может, и нет.
– Ты вернешься, – произнес Анубис. – Будешь моим воплощеньем на земле и все снова приведешь в порядок. Ты меня понял?
– Я плоховато приказов слушаюсь, – ответил Мятник Свеж.
Песьеглавого бога такой ответ, похоже, обеспокоил.
– Ты, значит, не боишься?
– Чего? Я ж уже мертвый, нет?
– Мертвый, – подтвердил Анубис.
– Значит, нет – не боюсь.
– Хорошо. А ты? – Анубис кивнул Чарли.
– Мне норм, – ответил тот. – Собаки меня любят.
Взгляд Мятника Свежа упал на Чарли так, словно со стола.
– Правда?
– Извините. – Чарли уставился себе на ботинки.
– Оружье людей тебе не поможет. Твои враги – из царства мертвых. Их не убьешь. Для встречи с неприятелем у тебя будут мои дары, – произнес Анубис. – Разгроми его, восстанови равновесье, порядок. Ты – мой, а я – ты. Теперь возвращайся.
– Совершенно никак не прояснило, – произнес Чарли.
– А вы вообще здесь зачем? – спросил Мятник Свеж.
– Он должен не дать им осквернить твое тело, покуда ты в него не возвратишься. Ступайте прочь, – произнес песьеглавый бог.
Факелы померкли, опять навалилась чернота, и они вновь стояли как бы в пустоте на краю мироздания, где больше ничего – лишь они да отдаленный собачий лай.
И тут же Чарли снова оказался в приемной, а над ним стояла Одри.
– Ты как?
– Отлично, – ответил он. – Все хорошо. Просто слабость или что-то. Надолго я отрубился?
Одри посмотрела на Риверу, пожала плечами.
– Секунд на восемь, наверное.
– Хм-м-м-м. Казалось дольше. – Чарли посмотрел на врача. – Никакого вскрытия.
Тот, судя по лицу, удивился. Не к такому отклику привык он от людей, только что получивших известие о кончине близких.
– В случаях преступлений, – ответил врач, – полагается по закону…