Большинство, с кем я говорил, скептически относились к теории о ревности, но больше всех – Эмметт Чампен.
Эмметт: Ревность? Какая ревность?
Бен: Некоторые полагают, что у Саванны и Мэтта была интрижка.
Эмметт: Блин, ну это даже смешно.
Бен: Почему?
Эмметт: Никогда ничего такого между ними не замечал. Но даже если и так, зачем Люси из-за этого убивать Савви? Не настолько сильно Мэтт ей нравился.
Бен: Вы считаете, Люси не очень нравился ее муж?
Эмметт: Э‐э… Может, я зря это сказал. Просто у них были не самые простые отношения.
Бен: Вы не думаете, что Люси злилась бы на близкую подругу, если б та спала с ее мужем?
Эмметт: Не знаю. Злилась бы, наверное. Но тогда она злилась бы и на Мэтта, так ведь? А он жив‐здоров.
Глава 18
Эмметт Чапмен из тех парней, на которых смотришь годы спустя и думаешь: «Дура, он же все это время был прямо перед тобой». Из тех, кого не замечаешь до тех пор, пока не становишься слишком старой и попорченной жизнью, чтобы по-настоящему его оценить. Пока не начинаешь убивать людей в фантазиях (а может, и в реальной жизни, кто знает?) и не решаешь, что лучше ему держаться от тебя как можно дальше.
Поэтому я не перезванивала и не отвечала на его сообщения после смерти Савви.
И поэтому же не переспала с ним, когда заметила, что он, возможно, в этом заинтересован. Точнее, главной причиной было то, что я замужем и только-только перестала изменять Мэтту с Кайлом, но тем не менее. Использовать лучшего школьного друга в качестве оправдания, чтобы уйти от мужа, совершенно уничтожая Эмметта в процессе, – это слишком даже для меня.
Приезжаю в центр города, паркую машину и несколько минут смотрю на витрину магазина искусств. Слова «Творчество душе на благо!» написаны большими округленными буквами на стеклянной витрине, с цветочками и сердечками вокруг.
Скорее всего, это работа Эмметта. Он постоянно что-то рисовал, даже в детстве – в тетради на уроках, мелом на тротуаре, на собственной коже, когда ему было скучно. Он ходил со мной в бар, где работала Савви, и рисовал на салфетках, пока я работала над книгой. Он делал рисунки для нас обеих; одну салфетку протягивал через барную стойку Савви, другую – мне. Иногда изображал меня, скрючившуюся над ноутбуком, иногда – мое мультяшное довольное лицо, или просто что угодно, что пришло ему в голову в тот день.
– Ты не думал реально стать художником? – как-то спросила я после того, как он вручил мне салфетку с изображением дракона, совокупляющегося с машиной.
– Да, тут высокая художественная ценность, – хрюкнул он.
– Правда! Ты ведь хотел уехать в Нью-Йорк, рисовать комиксы…
– Как оказалось, неудавшимся художником можно быть везде.
– Но в Нью-Йорке, наверное, это веселее.
Эмметт громко усмехнулся и легонько толкнул меня в плечо своим.
– Надо было вместе уехать после колледжа. Как мы когда-то хотели.
Я отвернулась, потому что мне не хотелось представлять, как могла бы сложиться моя жизнь, если б я после колледжа уехала с Эмметтом в Нью-Йорк, а не вышла замуж за Мэтта. Я снова посмотрела на дракона.
Кажется, у меня еще хранятся эти салфетки – аккуратно сложенные в коробку в углу квартиры Нейтана…
Смотрю на витрину. Я даже не знаю, работает ли Эмметт сегодня. Чтобы выяснить, придется вылезти из машины.
Вот сейчас, с минуты на минуту…
После еще нескольких глубоких вдохов я наконец-то выхожу из машины навстречу липкому воздуху.
И тут же об этом жалею.
Я так сосредоточилась на магазине, что не догадалась обернуться и посмотреть через плечо.
Группа мужчин стоит под бело-зеленым тентом у входа в ресторан, их смех раздается эхом по всей улице. Один из них смотрит на меня. Улыбка медленно сползает с его лица.
Китон Харпер. Старший брат Савви.
У него теперь борода и пузо, но этот испепеляющий взгляд я узнала бы где угодно. Один из мужчин замечает взгляд Китона и выдает громкое «твою мать», увидев меня.
Я быстро отворачиваюсь. Эмметт стоит в магазине, за витриной, и нерешительно поднимает руку в качестве приветствия.
Хочется запрыгнуть обратно в машину, но меня окружили со всех сторон.
Эмметт указывает на дверь, на которой, как я теперь вижу, висит табличка «Закрыто». Киваю и направляюсь к ней. Слышу за спиной злобное бормотание.
Эмметт улыбается, открывая дверь. Иногда я ловлю себя на том, что представляю его ребенком, которого знала в юности, – тощим, неловким, с шапкой непослушных светлых волос. Но он не выглядит так уже давно. Теперь он высокий и крепкий. Теперь у него аккуратные светлые завитки вместо того непослушного безобразия; он укладывает их так, чтобы это выглядело непринужденно, но все же, наверное, некоторое время на прическу потратил. Его челюсть покрывает легкая щетина.
Как я и говорила. «Дура, он все это время был перед тобой…»
Захожу в магазин. Он приличных размеров, но так заставлен всякой фигней, что тут же вызывает клаустрофобию. Вся до последнего дюйма стена покрыта яркими постерами и самодельными деревянными табличками. Смотрю на огромную стену деревянных «Добро пожаловать» слева и ловлю себя на мысли, что, если такой ударить по лицу, останется серьезный след.
Моргаю и перевожу взгляд на Эмметта.
– Привет.
– Привет.
Он выглядит заинтригованно, но не скажешь, что рад меня видеть. Что ж, имеет право…
Эмметт покашливает, и вдруг на его лице появляется улыбка.
– Извини. Я знал, что ты приехала, но все равно не ожидал тебя увидеть.
– Прости, что так тебя ошарашила.
– Нет, я рад. – Он снова улыбается, и я чувствую большее облегчение, чем мне хотелось бы. Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на то, что все в этом городе считают меня убийцей и дрянью, но признаюсь честно – от того, что Эмметт, возможно, хотя бы чуть-чуть на моей стороне, мне становится легче.
– Ты приехала семью навестить? – спрашивает он.
– Да, заехала, чтобы испортить бабушке день рождения.
Эмметт чуть склоняет голову вбок, отчего у меня сжимается сердце. Это его лицо означает: «Люси снова ведет себя как дурочка, но мне это нравится».
Он указывает на ряды красок.
– Э‐э… Тебе нужно что-то творческое для дня рождения?
– Нет. На самом деле я хотела увидеть тебя.
Эмметт удивляется, но будто бы радуется.
– Прости, что не перезванивала и что не отвечала тогда. Я просто была…
– Травмирована?
Усмехаюсь; этот звук больше напоминает лай собаки.
– Да.
– Ничего. Я…
Внезапный удар по стеклу заставляет меня подскочить. Разворачиваюсь и вижу Китона, прижавшего обе руки к стеклу, и его лицо, искривленное гневом.
– Эмметт, какого хрена? – Он снова бьет по стеклу. Он стоит прямо под кучкой сердечек, нарисованных на окне, они будто лезут из его головы, и это объективно выглядит забавно, но сейчас меня это совсем не веселит.
– Извини. Надо было просто позвонить. – Делаю шаг к двери, к Китону, задаваясь вопросом: поможет ли мне кто-то, если он на меня кинется? Эмметт, наверное, хотя бы полицию вызовет… Но копы точно торопиться не станут. А когда приедут – вряд ли встанут на мою сторону.
– Нет. – Эмметт тянется ко мне, будто чтобы остановить, но едва ли касается пальцами моей руки. – Все нормально. Можешь не уходить.
Китон уходит, громко топая, и я медленно выдыхаю.
– Лучше уж я убегу, пока он не вернулся.
– Ладно… – Эмметт выглядит разочарованным. Он подходит к окну и выглядывает на улицу. – Он идет с друзьями в ресторан.
Открываю дверь и делаю шаг вперед. Эмметт выходит следом за мной, бросая взгляд на место, где стоял Китон. Все чисто.
– Нина все собирается позвонить тебе и пригласить на ужин, – говорит он. – Давай это организуем? Будет здорово пообщаться.
Я в недоумении разворачиваюсь.
– Вы с Ниной…
– А! Да, – он улыбается. – Мы вместе. Уже несколько месяцев.
Ну разумеется.
Выдавливаю дружелюбную улыбку.
– Конечно. Можем вместе поужинать.
Если он заметил мое разочарование, то не показал этого.
– Рад был видеть тебя, Люси.
Отворачиваюсь, чтобы не выставить себя еще большей дурой.
– И я тебя, Эмметт.
Слушай ложь: подкаст Бена Оуэнса
Выпуск четвертый: «Оправдание амнезией»
После того как Люси уехала – или ее выгнали – из дома, где она жила с Мэттом, она отправилась к родителям. Джоанна рассказывает мне о днях после убийства, потому что я все еще не могу понять, почему все решили, что именно Люси убила свою подругу.
Бен: Значит, тот факт, что Мэтт выгнал Люси из дома, убедил людей, что она убила Саванну?
Джоанна: От этого все поползло, да. Но окончательно большинство убедила та история с ее родителями.
Бен: Какая история?
Джоанна: Не хочется сказать лишнего, Кэтлин и Дон – прекрасные люди. Я их очень люблю. Но послушайте… Кэтлин сначала весь город убеждала, что Люси и мухи не обидит, а через пару дней резко изменила свое поведение.
Бен: Каким образом?
Джоанна: Она стала странно себя вести, будто что-то скрывала. Совершенно перестала заступаться за Люси. Якобы наговорила всякого родным Саванны. А вот Дон вообще отказывался с кем-либо это обсуждать. Все еще отказывается.
Бен: Он отказывается говорить о Люси?
Джоанна: Да.
Джоанна не первая, от которой я слышу подобное, поэтому я решил поспрашивать горожан о семье Чейс.
Уильям: Ну да, тут пару лет назад появился «Старбакс», нормальное заведение. Но если там что брать – то только кофе. Эти черствые маффины или кексы, или что они там продают, брать не надо. За этим лучше иди в «Пекарню на Дейзи-стрит».
Это Уильям, один из барменов того самого бара, который порекомендовала мне Норма. Сегодня вечер тихий, и Уильям, проживший в Пламптоне все пятьдесят три года своей жизни, только рад со мной побеседовать. Он высокий, крепкий мужчина с серой бородой длиной в несколько сантиметров. Если б не его дружелюбная улыбка, он выглядел бы весьма угрожающе.