— Культа, — закончил за него я, на этот раз без запинки.
Кай сделал еще пять глотков бухла и кивнул.
— Да. Мою сучку изнасиловала орава ублюдков, и теперь из-за этих мразей я в ближайшем времени не стану отцом. Хуже всего то, что Ли не станет мамой, — он грустно усмехнулся. — Она была бы чертовски хорошей мамой, Стикс. Такой охренительно доброй и чистой, понимаешь?
От того, с какой, бл*дь, горечью он это сказал, мне показалось, будто что-то со всей дури вонзилось мне в живот. Кай наклонился вперед и провел рукой по своим длинным светлым волосам.
— Помимо кучи прочего дерьма, у нее слишком много рубцовой ткани от группового изнасилования. Чтобы это исправить, и чтобы у нее вообще появился хоть какой-то шанс когда-нибудь иметь детей, необходима операция. Но даже тогда этого может никогда не произойти. В лучшем случае, у нее появится лишь слабая надежда на чертов шанс. На следующей неделе она ложится в больницу, потому что все еще цепляется за эту надежду, понимаешь? Она все еще хочет, чтобы у нас была возможность стать родителями, даже если этого, по всей вероятности, никогда не произойдёт.
У него из груди вырвался сдавленный звук.
— Говорит, что все равно хочет сделать это для меня. Чтобы я мог стать отцом, как того заслуживаю. Иметь сына, который продолжит мой род… Господи…
Кай сделал еще глоток и покачал головой.
— Все эти врачи и медсестры так смотрели на меня и мой патч, словно это я виноват в том, что с ней стало. Клянусь, мужик, всего одно гребаное слово, и я перерезал бы им всем глотки. Лила чуть руку мне не сломала, пытаясь меня успокоить.
Я хлопнул его спине. Кай снова засмеялся. Чертовым надломленным, отчаянным смехом.
— Просто, как только я подумаю, что мы избавились от этих отморозков из культа, они снова возвращаются в нашу жизнь. Эти твари словно герпес — хрен убьёшь.
«Мне жаль, — показал рукой я. — Ты должен был мне сказать».
— Стикс, ты счастлив. Нет причин нагонять на тебя тоску. Всё есть, как оно есть. Она, чёрт подери, моя женщина и моя боль.
Я взял из рук Кая бутылку «Джека» и сделал большой глоток. Кай вздохнул, но я чувствовал, как внутри него кипит гнев, видел, как его лицо исказила ярость.
— Клянусь, брат, — проговорил он резким, ледяным голосом. — Если бы я только мог попасть в эту долбанную общину, я бы туда пошел. И я прикончил бы нахер всех этих ублюдочных педофилов. Я бы содрал с Райдера кожу и швырнул его тело в огонь за то, что он стоял и смотрел, что они с ней делают. Но Иуда, его псих-близнец, который приказал сотворить с Ли всю эту хрень… С этим куском дерьма я бы действительно повеселился.
Голос Кая надломился, и у меня, сука, остановилось сердце.
— Это я до хера нагрешил. Да, бл*дь, всё так. Я заслуживаю наказания. Но Ли? Она самая милая сучка на свете, за что ей всё это? Мало того, что ее снова и снова насилуют эти больные мрази, ее ещё жгут, избивают. Она обезображивает свое прекрасное лицо шрамами, потому что думает, будто она — порождение дьявола… и вот теперь ей, по ходу, не судьба иметь детей? Это что, мать вашу, справедливо?
На глазах у Кая выступил слёзы. Я уже хотел было что-то сказать, как вдруг кто-то скользнул мимо меня.
Лила.
— Кай, малыш, — тихо позвала она.
Кай поднял голову. Он отвернулся от жены, но она вынудила его взглянуть на нее. Наклонившись, она обхватила руками его голову, мой брат рухнул Лиле на грудь и его, бл*дь, как прорвало.
— Шшшш, — утешала его она.
Я встал, чтобы уйти. Лила потянулась к моей руке.
— Я расскажу Мэй и Мэдди, обещаю. Я не смогу долго от них это скрывать.
Она помолчала, затем добавила:
— Но пусть Мэй насладится этим днем. Она заслужила право быть счастливой и ни о чём не беспокоиться. Потому что она будет за меня переживать, она всегда переживает… это разобьет ей сердце.
Я кивнул и беззвучно, одними губами, произнес:
«Мне жаль».
Лила улыбнулась, а затем повернулась к растворившемуся в ее объятьях мужу, моему лучшему другу, который пребывал в полном раздрае. Я медленно шел обратно в клуб, и с каждым шагом во мне всё больше закипал гнев. Кай был прав. Эти долбанные сектанты не заплатили за то, что сделали с его женщиной. Не достаточно. Они не поплатились за то, что сделали с Мэй, чёрт, и с малышкой Мэдди тоже.
На входе в клуб меня встретил взрыв смеха. Чувствуя неодолимое желание прижать к себе Мэй, я направился прямо к ней. Я поднял ее, скользнул на ее место и тут же усадил себе на колени. Пока они с Красоткой разговаривали, я ее обнял. Мои руки оказались у нее на животе. Мэй вручила мне сонограмму, и я уставился на маленький зернистый снимок. Я смотрел и смотрел, все время чувствуя себя последним дерьмом из-за моего брата и его сучки, подыхающим от горя там на улице.
И чем дольше я смотрел, тем больше росла моя ненависть. Ненависть к тем мразям, которые истязали наших женщин. Мразям, которых, если снова увижу, убью медленно и мучительно. Я воздам им по заслугам. Отправлю их всех к Аиду без монет на глазах.
Прямиком в ад, где им самое место.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Райдер
Услышав последние слова Хармони, я напрягся всем телом.
«Я окаянная женщина Евы…»
«Нет, — подумал я. Ее признание лихорадочно вертелось у меня в голове. — Нет, нет, нет!»
Когда между нами повисла гнетущая тишина, у меня внутри образовалась черная дыра. Звуки моего глубокого, отдающегося от пола дыхания, казались мне раскатами грома. Перед глазами проносились образы Мэй, Далилы и Магдалины.
Я вспомнил слова Иуды. Когда я сказал ему, что мы все обречены…
«Я нашел ещё одну», — объявил он. Тогда я над этим не задумался, но…
Теперь, чтобы исполнить великое пророчество, у него имелась другая окаянная сестра Евы.
«Нет, только не это снова».
Я прижал ладони к полу. От малейшей попытки подняться у меня задрожали руки, но я проявил упорство, и мне удалось принять сидячее положение.
Я придвинулся поближе к щели и прислонился головой к стене. Закрыв глаза, я боролся с окутавшей мое сердце тьмой. Гнев был настолько сильным, что я почувствовал, как он прожигает мне вены. Моя спина застыла, мышцы натянулись от сковавшего меня напряжения.
— Хармони, — позвал я, и мой голос показался мне каким-то чужим.
Последовала долгая пауза, потом она ответила:
— Я здесь… Уверена, что он теперь никуда меня не отпустит.
У меня в груди всё сжалось от того, с какой грустью она это произнесла, с чувством полного поражения. Я не знал эту женщину, но меня это не заботило. Она была первым человеком, с которым я говорил без какого-либо личного умысла, без густого тумана моей благочестивой веры, определяющей мои слова и действия. Она не знала меня как наследного Пророка. Не знала как брата-предателя Палачей. Она знала меня как незримого узника — отверженного грешника, такого же, как и она сама.
— Послушай меня, Хармони, — прохрипел я и положил руку на шершавую стену.
Так я чувствовал себя ближе к ней. Я представил, как она выглядит там за стеной. Должно быть, она прекрасна. Все окаянные, которых я видел, были невероятно красивыми… невероятно красивыми, но терзаемыми болью и ненавистью к себе. Теперь я это знал. Их называли окаянными, потому что Пророк Давид посчитал их красоту слишком сильным соблазном для мужчин Ордена. Слишком потрясающей, чтобы быть богоугодной.
Я поморщился, представив, через что пришлось пройти Хармони… что сделает с ней мой брат, когда она станет его. Не знаю почему, но от этой мысли моя кровь превратилась в кипящую лаву.
Я сжал в кулак застывшую на стене руку.
— Хармони, где ты сейчас была? Сегодня утром?
Я ждал ее ответа затаив дыхание.
— У Пророка, — наконец, произнесла она.
Я резко выдохнул. Стиснув зубы, я спросил:
— Что он сделал?
Потому что я знал своего брата. Я сам видел, как повлияла на него безграничная власть Пророка. Вскружила ему голову.
Мне не хотелось, чтобы этот вопрос ее расстроил. Не хотелось слышать, как она плачет. Но к моему удивлению она очень уверенно произнесла:
— Он все-таки хотел убедиться, что я окаянная. Он никогда до этого меня в глаза не видел.
— И? — с замиранием сердца спросил я.
— Да, — тихо сказала Хармони. — Он заявил, что это правда. Я — окаянная сестра Евы, та избранная, на которой он женится.
В ее голосе мелькнула тень негодования. Проблеск сопротивления. От этого я ощутил невольный прилив гордости. Я никогда ее не видел, буквально только что с ней познакомился, но в этих нескольких простых словах чувствовалась ее сила. Это согрело во мне что-то, что раньше казалось ледяным.
Хармони была другой. Она боролась. Те несколько женщин, с которыми я разговаривал в общине, казались покорными. По тону ее голоса я понял, что Хармони таковой не являлась. У нее в сердце горел огонь.
Она была сильной.
У меня возникло какое-то странное ощущение. Я еще не знал, что это, но что бы это ни было, оно немного остудило кипящий в моей крови гнев.
— Он на меня посмотрел, — продолжила она.
Но в ее голосе уже не было прежней твёрдости. Я услышал в нем хлынувшую наружу боль. Девушка замолчала и сделала несколько прерывистых вдохов.
Я хотел было спросить ее, что же сделал Иуда. Но не был уверен, что мне хватит духу это услышать. Это не имело значения, поскольку спустя несколько секунд Хармони сказала:
— Он коснулся меня между ног. Он…, — она сделала резкий вдох, и у меня сжалось сердце. — Он причинил мне боль. Он… он трогал меня там, где не должен был.
Ее голос понизился до шепота.
Как только Хармони сказала мне, что натворил Иуда, утихший было гнев обрушился на меня с новой силой. И я вполне мог представить, как он это делает. Когда мы смотрели эти жуткие видеоролики с соблазнительно танцующими для своего Пророка детьми, Иуда находил в этом удовольствие. Его сексуально возбуждали восьмилетние дети. Он нередко прелюбодействовал с Сарой, с девочкой, которой было всего четырнадцать. Ему бы ничего не стоило облапать окаянную. Он считал их полным ничтожеством, а своё прикосновение — очищением, необходимым им для того, чтобы обрести спасение души.