- Да по мне - хоть спозаранку! - едва не плача, отвечал Вельяминов. - В кои-то веки дистраксьон, приличное собрание, именной инвитасьон, бомонд, все модные женщины, а я?…
- Не смею мешать, господин Вельяминов, - произнес Архаров, вставая. - Собирайтесь поскорее. В иной раз встретимся. Идем, Тучков. Пусть не треплют языками по Москве, будто бы обер-полицмейстер зверь и моветонная харя.
- Честь имею, сударь, - тут же адресовалсяЛевушка к Вельяминову и, пропустив Архарова в дверь, выскочил из комнаты.
- Идем скорее, - тихо приказал обер-полицмейстер. - И молчи, Христа ради…
Заговорить Левушке было позволено уже в карете.
- Держи, спрячь, - велел Архаров, добывая из карманов на стене пистолеты. - А я эти возьму… Тяжелые, как бы карманов не прорвали… Сашка, доставай бумагу, чернильницу, пиши так… «Карл Иванович, всех, кто обретается в конторе, собери и отправь наискорейше в Лефортово, к Оперному дому, и пусть бы окружили оный и брали приступом, коли потребуется…» Знак, знак! Тучков, какой мы, в театре сидя, можем подать знак, окромя выстрела? Сашка, слушай. Мы с Тучковым будем в театре. Где, как - сам не ведаю. Вели кому-либо из наших шуров туда пробраться… Мать честная, Богородица лесная, сам же я всех услал в Сретенский монастырь!… Пиши так: «И коли людей нет, послал бы своих из подвала…» И еще пиши: «И пусть пошлет в Сретенскую обитель, чтобы не отпускать драгун, а их тоже послать в Лефортово…»
- Николаша, ты умом повредился, - объявил Левушка.
- Вылезай из кареты, Тучков. Сашка, увидишь, что мы уезжаем, - тут же в контору! Чего Шварц спросит - разъясни на словах. Скажи ему - иного пути, чтобы этих подлецов прихватить на горячем, не вижу. Пусть окружают театр, это возможно, он в парке расположен, пусть сидят в кустах. Услышат стрельбу - тут же на приступ! Ну, с Богом! Стой! Когда придут - тоже бы знак дали, два выстрела разом…
Архаров и Левушка вышли из кареты и встали за углом, карета же укатила, и только Иван на запятках, обернувшись, разинул в недоумении рот.
- А вот и недорослев экипаж подают, - прошептал Архаров. - Тучков, за мной…
При необходимости он умел двигаться весьма быстро. Левушка же, прирожденный фехтовальщик, обладал не просто ловкостью, а неким чувством, позволяющим безмолвно взаимодействовать с товарищами. Именно потому и удалось одновременно оказаться справа и слева от сбегавшего с крыльца Вельяминова.
- Но, милостивые государи… - начал было недоросль.
- Полезай в экипаж, живо, - тихо приказал Архаров. - Сперва ты, Тучков…
Вельяминов опомниться не успел, как уж был вмят в заднее сиденье кареты, имея по бокам поручика Преображенского полка и московского обер-полицмейстера.
- И только пикни, - предупредил Тучков. - Я не погляжу, что ты беспримерный болванчик…
- Вели, чтобы сразу везли в Лефортово, - сказал Вельяминову обер-полицмейстер. - Объяснил бы мне кто-нибудь, с чего они всякого человека непременно зовут болванчиком.
- Хочешь, чтобы называли идолом? Это они с французского перекладывают, у французов «идол», «кумир», а по-русски можно сказать и «болван», опять же, «болванчик» - это ласкательно…
- Идол, - повторил Архаров. - Нет, нам с Сашкой такого слова пока не попадалось…
И подумал, что, занятый делами, давно уже не слушал на сон грядущих французских книжек. Какие уж книжки, когда Пугачев на носу?
- Какое Лефортово, меня ждет тетушка! - заголосил, опомнившись, недоросль. - Я обещался заехать за ней, вот и инвитасьон у меня…
Более он не сказал ничего - слева ему запечатала рот большим сбитым в клубок платком Левушкина рука, справа в бок сунулось пистолетное дуло.
- Тетушке твоей, сударь, для души полезнее будет сегодня дома посидеть, - объяснил Архаров. - В Лефортове для нее чересчур шумно будет…
Вельяминов замычал.
- Николаша, он о пудре беспокоится, - догадался Левушка. - Коли мы с него пудру стряхнем и смажем, он нам покажет кузькину мать.
- Коли будет вопить - вообще вымоем, - пригрозил обер-полицмейстер. - Слышишь, сударь? И не где попало, а в Неглинке искупаем. Вот ею как раз повеяло…
Карета действительно въезжала на крутой Кузнецкий мост. Там и застряла.
Недоросль волновался, восклицал, переходил на французскую речь, наконец выматерил Левушку - материть Архарова побоялся. Левушка дал сдачи, и дал щедро - любовь к музыке вкупе с возвышенными чувствами у него была сама по себе, а понимание жезненных необходимостей - само по себе, и на полковом плацу, школя рядовых, он мог загнуть весьма выразительную словесную загогулину, беря в том пример со старшего товарища. Опять же, и архаровцы, общество которых он любил, многому могли научить.
Наконец карета опять тронулась и с переменным успехом добралась до Мясницкой, оттуда - до Покровских ворот. За ними уже стало полегче.
- Гляди-ка, - сказал Архаров, отодвигая занавеску. - Вон сколько публики-то собирается…
И точно - к единственному в той части Москвы мосту через Яузу катили кареты с гербами на дверцах. Левушка насчитал их четыре.
- А что, сударь, когда свой инвитасьон изволил получить? - спросил Архаров недоросля. - Не может быть, чтоб давно…
- С утра от тетушки доставили. Она писать не охотница, прислала с человеком заместо записки, а на словах - чтобы я за ней заехал. Мой-то экипаж новомодный, щегольской, а у нее… - Вельяминов задумался, припоминая для сравнения хоть какое древнее историческое событие. Но ничего древнее минувшего царствования он не ведал.
Однако Архаров с Левушкой догадались, в чем загвоздка.
- Времен царя Гороха, - сказал невеликий историк Архаров, и одновременно Левушка произнес:
- Времен царя Навуходоносора!
- Кажись, нам повезло, Тучков, - пробормотал Архаров. - Ну, Господи благослови…
Карета подкатила к театральному подъезду. Все было устроено наилучшим образом - по довольно широкой дуге экипажи один за другим доставляли знатную публику и тут же отбывали в аллею за театром. Левушка выпрыгнул первым, следом при помощи лакея вышел недоросль Вельяминов, последним выбрался Архаров. И тут же, не сговариваясь, поручик Тучков и полковник Архаров встали справа и слева от недоросля, причем полковник незаметно уперся ему отставленным большим пальцем в бок. Недоросль как приоткрыл рот, так и не мог закрыть обратно: он понял, что при малейшем его неповиновении раздастся выстрел.
- Доставай, сударь, инвитасьон из кармана, - прошипел Левушка.
Приглашение выглядело как обычное письмо на имя милостивой государыни, и так далее, с указанием названия трагедии и с подписью князя Горелова. Оно потребовалось уже в театральных сенях, где подошел некий кавалер и осведомился, с кем имеет честь. Недоросль объявил себя племянником госпожи Хворостининой, а Архарова с Левушкой тоже причислил к родне. При этом Левушка пришел ему на помошь, затеяв считаться родством с отсутствующей дамой, Архаров же отвернулся - его довольно уже запомнили москвичи и могли признать в лицо.
К счастью, прибыл экипаж, в коем сидели какие-то важные господа, и кавалер устремился к ним. Архаров окинул взглядом сени и обнаружил, что стоит в них, разбившись на две компании, какой-то разномастный народ, одни мужчины, причем у многих - сабли или палаши. В театральную залу они явно не спешили.
Архаровская подозрительность, и без того рвущаяся в дело, как стая охотничьих псов со сворки, тут же отметила какое-то тревожное состояние этих вооруженных мужчин.
- Идем скорее, - шепнул Левушка, которому было несколько не по себе: они втроем стояли посреди сеней, Вельяминов мог в любую минуту вытворить очередное дурачество…
Наконец Архаров, Левушка и недоросль оказались в театральной зале.
Это было немалое помещение с десятью рядами кресел, причем задние ряды стояли уже на возвышениях, и с неимоверным количеством небольших лож, разделенных между собой стенками, и каждая стенка имела в торце обращенную к залу высокую колонну. Ложи были расположены полукругом, и в некоторых уже сидели дамы.
- Позволь, сударь, а ведь мы сюда сдуру проскочили, - сказал Левушка Вельяминову. - Тетушке твоей, поди, ложа полагается. Пошли ее искать.
- На что тебе ложа, Тучков? - спросил Архаров, озираясь по сторонам. За все время своей московской жизни он ни разу не побывал в театре, все было как-то недосуг, и теперь изнемогал от любопытства.
Кое-что в зале успели подновить, кресла, казалось, были новые, но вот расписной потолок остался таким, каким его видела еще покойная императрица Елизавета Петровна, когда по случаю ее коронации тут давали оперу «Титово милосердие», и сразу же за ней - балет «Радость народа, появление Астреи на российском горизонте и о восстановлении златого века». На потолке же был представлен этот златой век, только потусклел и облупился.
Портал сцены тоже блистал чистотой и свежей краской. Но натянутая сзади преогромная холстина с изображением крепости, состоящей из толстой башни и стен, на которые употреблены были булыжники, сдается, имела славное прошлое.
- Увидишь, - лаконично произнес Левушка.
Не отпуская от себя Вельяминова, они вышли в маленькую дверь возле рампы, где уже горело множество свечек, попали в какие-то сенцы, поднялись по лестнице и угодили в большой подковообразный коридор, куда выходили двери лож.
- Вот, Николаша, что нам потребно, - Левушка указал на дверь, как бы завершающую собой огромную подкову. - Вот отсюда можно попасть за кулисы.
- На кой нам туда?
- А как ты полагаешь, для чего вся сия трагедия затевается? Коли наш князь желает нечто сообщить публике со сцены, то он и сам там, - Левушка указал на дверь. - Я знаю, там у актеров уборные есть, кладовые, чуланы разные, я бывал…
- А петиметра куда?
Это был нешуточный вопрос. Коли отпустить Вельяминова - так он, поди, подымет переполох. Тащить же его с собой - тоже опасно. Левушка это прекрасно понимал и задумался на несколько довольно трудных для него мгновений. Хотя он и был любителем всего изящного, хотя душа его желала плавать в разноцветных волнах и всплесках клавикордной музыки, однако разум немедленно намекнул, что жизнь оного петиметра немного стоит, когда речь идет о заговоре бунтовщиков…