- Николай Петрович, помогите мне, поместите меня в обитель! Я не могу вечно жить у Волконских, я не могу вернуться к Марье Семеновне, я не могу вернуться к маман!
Пылкость Вареньки Архарова озадачила. Он сильно не любил, когда женщина вдруг начинала громко чего-то требовать. В таких случаях ему хотелось просто развернуться и уйти - что он и проделал дважды в домишке петербургской сводни. Но дом князя Волконского - не то место, где можно соблюдать лишь самим собой и для себя писаные законы.
- Я пришлю к вам доктора Воробьева, сударыня. Коли он не возражает против вашего житья в келье, то я поспособствую.
- Ах, да что он понимает!
- Он толковый доктор, сударыня, я сам его во всем слушаю, - возразил Архаров.
Варенька, все еще сжимавшая в руке портрет, развернула его лицом к себе и призадумалась. Очевидно, она действительно совещалась сейчас с покойным женихом.
- Господин Фомин сказал бы вам точно то же, - догадавшись, прибавил Архаров. - Он Матвея Ильича хорошо знал, Матвей Ильич его от горячки лечил.
- Что ж вы сразу не сказали! Пусть доктор Воробьев приезжает, я буду ему рада… но коли он примется меня от пострижения отговаривать…
- Не примется, - пообещал Архаров. - Он, как и я, разумно принятое решение всегда уважает.
- Николай Петрович, что бы ни случилось… Николай Петрович, я всегда буду вас помнить с благодарностью, вас и… и еще одного человека… И молиться за вас двоих стану, - пообещала Варенька.
Архаров смотрел на нее молча, и чем дольше - тем лучше понимал, почему Фомин так влюбился в эту девушку. В ней была не веселая пылкость Дуньки и не загадочность некой иной особы… Варенька была то, что называется - открытая душа, и взгляд ее темных глаз был притягателен неимоверно - она и к себе в душу тут же впускала, и в чужую душу входила с отвагой дитяти, не ждущего ни от кого зла.
Однако рассыпать комплименты он не умел - и потому постарался скорее откланяться.
В самом деле, не все ли ему равно, вышла Варенька Пухова за придворную особу с княжеским титулом или живет в мирной обители? Коли ей угодно соблюдать верность - ее дело. И коли угодно блистать при дворе - ее дело. При чем тут избегавшийся, замотавшийся, удерживающий в голове подробности ста допросов разом московский обер-полицмейстер?
И все же…
Не на пустом месте развела княгиня Волконская свои брачные хлопоты.
Занятый превыше всяких человеческих возможностей, Архаров все же смог навестить Суворова с его Варютой в суворовском доме на Большой Никитской. Суворов, хотя и вкушал прелести семейной жизни, однако беспокоился - отъезд откладывался со дня на день. Беспокойство это сильно не нравилось Варваре Ивановне - как будто она недостаточно хороша, раз муж столь пылко стремится ее покинуть. Архаров, слушая, какие шпильки она подпускает в светской беседе, выстраивал в голове разумную мысль: всякая жена, поди, чей муж состоит на государевой службе, ревнует его к его обязанностям, и Варенька Пухова, в невестах столь восторженная, месяц спустя после венчания уже примется ворчать… или же нет?…
Он даже подумал, что у поручика Тучкова может быть более верное мнение о Вареньке - он человек светский, бывает в петербуржских гостиных, беседует с девицами беспрепятственно и может их сравнивать. Но Левушка наконец уехал в полк, снабженный грамотой от Волконского, подтверждающей, что не дурака валял, но служил Отечеству под непосредственным руководством князя.
Когда бы речь шла не о нем самом, а о неком гипотетическом кавалере тридцати двух лет от роду, помышляющем о девице, он бы, не задумываясь, отправил того кавалера советоваться к Марфе - тем более, сводня была безмерно благодарна за избавление от разлюбезного Ивана Ивановича.
Но речь шла о нем самом - и он менее всего желал, чтобы кто-то догадался об этой внезапной сердечной склонности, совершенно лишней в ту суетливую осень.
Несколько дней спустя Волконский получил из Санкт-Петербурга некий тайный рескрипт, который по исполнении приказания следовало тотчас уничтожить, ни в какие канцелярии не отправляя. Предписывалось: князя Горелова, Брокдорфа и доктора Лилиенштерна под строгим караулом отправить в столицу и передать там в ведение Тайной экспедиции. Вывод у князя и Архарова мог быть лишь один: сии господа слишком много знают об интригах, кои плетутся вокруг наследника-цесаревича. И государыне ни к чему, коли они поднимут шум и начнут пугать следствие тем, что назовут где не надобно его имя.
Судьба графа Ховрина также решилась сим рескриптом. Поскольку он, спасибо Каину, не был замешан в театральном бунте, а улики сыскались лишь косвенные, Мишель Ховрин отделался ссылкой в отцовское имение, куда-то в Заволжье. Архаров отправил объясняться с графским семейством Шварца, которому для такого случая выписал наградные и велел сшить новый мундир, а также приобрести парик подороже, волосяной.
Ни слова о Терезе Виллье он не произнес - да Шварц в этом слове и не нуждался. О том, чтобы француженка ехала с графом в ссылку, не могло быть и речи - старая графиня костьми бы легла, а такого безобразия не допустила. Стало быть, она оставалась в Москве. Необходимость в отъезде вроде бы отпала… а Клаварош присмотрит за ней и, коли что, доложит Шварцу… так будет мудрее всего… и, коли что, можно послать ей тот странствующий мешок с деньгами, что до сих пор засунут в расписное бюро архаровского кабинета, в самый дальний угол…
Наконец семнадцатого августа выпроводили-таки из Москвы графа Панина, а вместе с ним уехал и Суворов. И язвительно шутил князь Волконский, что усмирение бунтовщиков произойдет вовсе без панинского участия, теперь главное - уследить, чтобы граф не исхитрился и не стянул лавровый венец у Михельсона! Незадолго до того, кстати говоря, и прибыли обещанные в начале лета полки, так что Волконский отдал их под команду Панину и выпроводил из города, вздохнув с облегчением: кормить целую армию он не собирался.
После дневных трудов Архаров нанес ему визит, провел полчаса в гостиной с дамами, приютившими в этот вечер госпожу Суворову, сказал кумплиман Елизавете Васильевне - она-де среди трех прекрасных граций сама богиня Венера, но кумплиман вызвал хохот Михайлы Никитича: в гостиной, как на грех, висела картина, изображавшая Венеру в объяиях Марса, а законный супруг Вулкан, выглядывая из-за какой-то каменной стенки, налаживал сеть, чтобы уловить в нее прелюбодеев. Варенька, превосходно знавшая мифологию, вступилась за неловкого галантонщика: он-де имел в виду пышные кружева княгигина платья, из коих она выступала, словно Венера из пены морской.
Предвидя, что девушка попытается с ним уединиться, чтобы поговорить о своем уходе в монастырь, Архаров был весьма осторожен и благополучно сбежал. Наутро он в наилучшем расположении духа отправился на службу, взяв с собой Сашу - тот мог бы наконец вместо чтения французских книжек на сон грядущий рассказать про греческих богов, про того же Марса и Вулкана, кляп им в зубы.
Когда экипаж остановился, Саша выскочил из кареты первым, Архаров выбрался следом, продолжая задавать вопросы, но вдруг слово замерло у него на языке, а глаза полезли на лоб.
- Мать честная, Богородица лесная! - воскликнул Архаров. - Сашка, глянь! Это что еще за дивное явление?
У дверей Рязанского подворья, понурившись, стоял Устин. Не в рясе, не в клобуке, а в старом своем кафтане, измаранном чернилами. Войти не решался. Стоял, что любопытно, в одиночестве, хотя обычно у крыльца кто-нибудь из архаровцев да обретался.
Следовало, возможно, похвалить его за доношение о подметных манифестах, но Архаров был не мастер хвалить - полагал, что коли кого негромко обзовет дуралеем, не дав при сем подзатыльника, так это и есть выражение благосклонности.
- Приплелся! - продолжал Архаров. - Проповедь читать станешь? Или Шварцу подвалы святить, дабы нечисть не завелась?
Устин молчал.
- Николай Петрович, простите его, - подал голос Саша. - Видите же - служить хочет. Вернулся!…
- А при чем тут мы? Он удрал Господу служить, - сказал Архаров. - Тут я протестовать не смею. А одной задницей на двух стульях сидеть - и грешно, и смешно.
- Устин, да скажи же хоть слово! - Саша, подойдя к беглецу, тряхнул его за плечо. - Что ты молчишь, как неживой?
Дверь распахнулась, на пороге явился Шварц.
- Вон, глянь, Карл Иванович, - Архаров показал пальцем на Устина. - Блудный сын заявился. Что скажешь?
- А я в окно глядел, не понимал, отчего ваша милость, из экипажа выйдя, не входит, - отвечал Шварц. - Совет же тут может быть лишь один - расспросив тщательно, как вышло…
- Так молчит же, встал в пень и молчит.
- Ну, стало, молча отправить его на покаяние к Дементьеву, пусть старику перья чинит и на посылках бегает, - рассудил Шварц.
Устин поднял голову.
- Ну, что, заговорить решился? - спросил Архаров.
- К Дементьеву не пойду, - тихо произнес Устин.
- А чего ж тогда притащился?
Этот архаровский вопрос опять же остался без ответа.
- Сдается, я понял, зачем сей вертопрах притащился, - Шварц усмехнулся. - Куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Подумай, Устин Петров, по тебе ли сия служба? Хорошенько подумай, и коли ты по здравом размышлении рассудишь, что погорячился и хочешь все же служить писарем в канцелярии, где тебе будет хорошо…
- Нет, - сказал Устин.
Он просто не мог говорить о том, что с ним произошло страшной ночью, когда он, спасши Харитоново тело от утопления в Неглинке, попытался унести его с берега, тащил как умел, заплутал, выбился из сил и вдруг понял, что погиб безвозвратно - какое уж спасение души, когда перешиб человеку дрыном спину, но при этом нет ни намека на раскаяние?
Он мог лишь молчать о том, как вымаливал себе раскаяние, а оно все не наступало да не наступало, и хуже того - некий бабий голос, словно бы в ответ на молитву, раздался поблизости и произнес:
- Дурак!
Архаров, развел руками и воздел очи горе, показывая Господу свое бессилие перед Устиновой блажью. И тут он увидел главное - в окнах торчали архаровцы, глядели на него и ждали решения.