рх и успели еще выложить на макушке три большие букли, видные спереди как три спящих бок-о-бок зверька. Наконец Горелов из-за двери прикрикнул на женщин, и Варенька поспешила навстречу своей непонятной судьбе.
Ехали не в красивых санях, а в простом возке. Возок остановился, князь вышел, где-то пропадал (Варенька от волнения молилась, но слова с детства знакомых молитв пропадали, оставляя прорехи, и она перескакивала через прорехи, держась при этом рукой за Петрушин портрет, спрятанный за вырезом платья), потом дверца возка приоткрылась, князь шепотом велел молчать, помог выбраться и за руку, как маленькую, повел Вареньку в какой-то двор, оттуда - по трем ступенькам в низкую дверь, далее - коли судить по запахам, мимо поварни, и по узкой лестнице, и через какие-то темные комнаты. Она бессловесно шла, спотыкаясь на ровном месте. Он тоже молчал - судя по тому, как сжимал ее руку, был взволнован не менее. В другой руке у него был фарфоровый подсвечник со свечным огарком, и огонек едва оставался жив от встречнего воздуха.
Наконец они встали перед дверью. Князь вздохнул и постучал - сперва дважды, потом трижды. Дверь отворил кавалер с черным лицом. Варенька отшатнулась, но тут свечной огонек успокоился, и она увидела - это бархатная маска.
Князь пропустил ее, сам вошел следом и что-то сказал кавалеру по-немецки. Тот отвечал односложно, ушел в черную глубину большой комнаты, там скрипнуло. Более он не появлялся.
- Что бы вы, сударыня, ни увидели, молчите Христа ради, - шепотом попросил князь. - Голоса не возвышайте…
Варенька кивнула. Ей было очень страшно.
Опять скрипнуло, в комнате появился кто-то, но подходить не спешил - стоял в темноте. Потом Варенька услышала шелковый шорох и поняла - это женщина. Князь крепче сжал ее руку, и она была благодарна ему безмерно за бессловесную поддержку.
Свеча в его руке освещала немногое - князь держал ее на уровне груди. Вдруг он поднял подсвечник повыше, в комнате сделалось немного светлее, и Варенька наконец увидела эту женщину.
Перед ней стояла дама, растерянная, очевидно, не менее, чем она сама, дама в прекрасном темном глазетовом платье, мерцающем серебряными искорками, в шелковой накидке, завязанной бантом на шее, и тоже - в черной маске. Волосы ее были прикрыты кружевным чепцом с розеткой из серебристой ленты посередке.
- Христа ради, говорите шепотом, - попросил князь и отпустил Варенькину руку.
Она сделала два шага навстречу этой прекрасной даме, и дама сделала два шага, шурша своим царственным нарядом, и протянула к Вареньке руки.
Варенька кинулась к ней и была крепко обнята, покрыта мелкими быстрыми поцелуями. Слезы полились сами…
Слов не было - ни у дамы, ни у Вареньки. Они лишь могли целовать друг дружке лицо и руки. И Варенька, невольно сдвигая маску дамы, чувствовала - той безумно хочется освободиться от этого клочка черного бархата, но есть некая сила, с которой она вынуждена считаться даже сейчас - при первой встрече со своим ребенком.
- Сударыни, сударыни, - сказал, подойдя, князь. - Не извольте беспокоиться… Я выполнил ваше приказание, будьте же благоразумны…
Дама, повернувшись к нему, протянула руку для поцелуя жестом, который явно был для нее привычен. И князь, склонившись, почтительно поднес к губам эту белую руку, но не поцеловал, а невесомо прикоснулся губами.
- Оставьте нас, князь, - сказала дама, да так, что не послушаться было невозможно.
- Простите, ваше… сударыня, - отвечал Горелов. - Я истинно вам предан, но…
И отошел в темный угол.
- Дитя мое, надобно лишь потерпеть несколько… - быстро прошептала дама. - Не лейте слез, горесть ваша разрывает мне душу, мне все ведомо… доверьтесь князю, такова моя воля… и вместе вы отправитесь к батюшке вашему, меж нами так сговорено…
- Матушка… - Варенька впервые в жизни применила это слово в его подлинном значении и вдруг закашлялась - дала себя знать болезнь, проснувшаяся от чрезмерного волнения. Варенька тут же зажала себе рот рукой.
- Душа моя, успокойся, соберись с духом… и духа своего вотще не возмущай… - говорила дама, прижимая ее к себе, и Варенька подивилась тому, как она под шелковой накидкой тонка - тоньше в талии, пожалуй, всех известных Вареньке дам.
Справиться с кашлем все не удавалось. Догадливый князь появился с бокалом, от бокала пахло кислым.
- Выпейте, не бойтесь, это вино…
Напиток действительно помог - но Варенька боялась вздохнуть, чтобы снова не разразиться кашлем. Слезы текли по лицу, и она ничего не могла с собой поделать.
- Сударыня, скажите же что-нибудь, - шепотом попросил князь. - Поблагодарите матушку за ее о вас заботы… за ее заботу о вашем будущем…
- Да, князь, - сказала дама, - вы правы, и мне угодно, чтобы будущее сие наступило как можно скорее, дайте же вашу руку…
Варенька похолодела - она поняла, что должно произойти.
Дама соединила их руки - правую князя и левую Вареньки - двумя своими, крепко сжала и вздохнула с явным облегчением.
- Блаженство наших дней любовь определяет, и новую совсем в нас душу полагает, - произнесла она торжественно, - коль ведомо двоих согласие сердец…
- Сударыня… - с беспокойством сказал князь.
- Мы не раз еще встретимся, - с возвышенной радостью в голосе, однако весьма поспешно продолжала она, - мы еще полюбим друг друга истинно, Господь с вами, мои любезные, век бы мы не расстались, да горестный рок разлучает нас…
Она отпустила руки князя и Вареньки, но тут же ее тонкие пальцы вжали что-то промеж их пальцев, дама поцеловала Вареньку в щеку, повернулась и исчезла в темноте. Дверь скрипнула, шелковый шорох пропал.
Варенька стояла, окаменев, боялась дышать, в голове была сумятица - она ждала чего-то еще и смертельно не хотела признаться себе: все, что должно было случиться, - случилось, и судьба ее решена вопреки ее желаниям. Вдруг она все вспомнила - все, что хотела сказать этой блистательной даме, в первую очередь - про Петрушу Фомина! И про то, что ее брак с Петрушей совершился, иного же супруга не надобно…
- Сударыня, - сказал князь, немало смущенный тем, как решительно дама в маске соединила их руки и судьбы. - Сударыня, надобно идти… позвольте…
Он, разомкнув пальцы, удержал в них вещицу - большой крест, усыпанный рубинами и бриллиантами.
- Возьмите, - он положил подарок к Варенькину ладонь. - Мы более не можем здесь оставаться… извольте идти…
Варенька стояла, потрясенная и растерянная. Все вышло не так, все - не так! Князю пришлось опять взять ее за руку, чтобы вывести из дома.
Обратно они ехали молча.
Когда возок остановился, князь впервые повернулся к Вареньке.
- Я не могу торопить вас, сударыня… я не столь жесток, как вы сейчас изволите думать… Воля вашей матушки такова, чтобы мы ехали навстречу вашему батюшке, будучи уже помолвлены. Я не могу ослушаться.
- Да… - прошептала Варенька. - Пустите меня, я совсем больна… я должна лечь, у меня жар…
- Это от чрезмерного волнения, - отвечал князь. - Сейчас я помогу вам.
Они вышли из возка, и Варенька тут же озябла - такой в этом треклятом Санкт-Петербурге был пронизывающий ночной ветер. Князь вместе с ней вошел в сени и там, прощаясь, поцеловал ей руку.
- Помните, - сказал он, - я ради спасения жизни моей не стану вас огорчать. Я знаю, что вас беспокоит более всего, я понимаю вашу душу и преклоняюсь перед ней, преклоняюсь перед стойкостью вашей… Вам нелегко простить меня, но я сделаю все, чтобы заслужить ваше прощение!
Наконец на Пречистенке вздохнули с облегчением.
Матвей поселился в комнате, где положили раненую Анюту. Первая операция была не совсем удачной - он вычистил рану чуть выше колена, которая страшно загноилась, но ослабевшее за три дня голодной жизни тело девочки не справлялось, никак не могло собраться с силами. Пришлось чистить рану заново и проверять ее состояние чуть ли не каждый час. Но одно Матвей обещал твердо - отнимать ножку не придется.
Скверно было то, что беда стряслась зимой и некоторых средств было не раздобыть. Сушеный тысячелистник для заваривания хорош, но сок свежего или же толченые листья подорожника, или запаренная гусиная лапка, чтобы к ране прикладывать толстым слоем, были недосягаемы. Кроме того, когда рана гноится, хорош вместо корпии подсушенный мох, но его, как на грех, в Матвеевых запасах не случилось.
- Пошли человека к богомазам, - на второй день лечения сказал Матвей Меркурию Ивановичу. - Пусть возьмет маленький кусочек смолки, что от индийских жуков, они знают. Шеллак. Распустить в водке, того и другого поровну, и залить свежую рану. Боль тут же уйдет. Потом перевязать и сверху этим же залить. Держать повязку четыре дня. Заживет!
- А мне помогал гриб-дождевик - мякотью к ране, - вспомнил домоправитель. - И еще примочки из клюквенного сока…
- Тоже верно, она ведь, клюква, не гниет… Вели бабам - пусть тут же бегут на торг за клюквой! Все надобно испытать…
Клаварошу тоже несколько полегчало - боль отпустила, холодный пот уже не прошибал. Но двигаться Матвей настрого запретил. Послали сани за Марфой, она примчалась и переполошила всю людскую. Архаров и не подозревал, до чего у него в доме все делается несуразно и бестолково.
Что касается безымянного немца, то у него зашевелилась левая нога. Он настолько этому обрадовался, что беспрестанно двигал ступней. Речь, однако, к нему не вернулась, и Архаров время от времени грозился отвезти это приобретение в Павловскую больницу - пусть там опытные смотрители его выхаживают.
Из-за этого даже была целая стычка. Никому не пришло в голову присмотреть, чтобы в архаровском доме не столкнулись Матвей Воробьев и тот костоправ дед Кукша, которого отыскала и прислала Марфа.
Архаров страсть как не любил шума. Он не додумался, как иные московские баре, заставлять дворовых людей ходить по дому босиком ради тишины, однако даже Меркурий Иванович, бывший на особом положении, - и тот старался дверьми поосторожнее скрипеть. Каково же было раздражение обер-полицмейстера, когда утром, во время бритья, до его слуха снизу донеслись сварливые голоса!