- Вы не извольте беспокоиться, ваши милости Николаи Петровичи! - тут же, прочитав по хозяйской физиономии необходимость заткнуть шумные глотки, воскликнул Никодимка. - Я сбегаю!…
- А мне так в мыле и сидеть? - сердито спросил Архаров. - Давай уж добривай, цирюльник!
Склока внизу притихла и опять разгорелась. Архаров получил свои законные припарки на щеки, после которых кожа выглядела более или менее гладкой, сунул руки в проймы подставленного Никодимкой красного камзола и в рукава зеленого кафтана. Камердинер обошел его, собирая кончиками пальцев незримые соринки и пушинки. После чего Архаров пошел вниз.
Бессловесный немец лежал в чуланчике, откуда убрали все лишнее, чтобы проще было за ним ухаживать. Сейчас в этом чуланчике было не повернуться - тыча пальцами в больного, ругались Матвей и дед Кукша. А у открытых дверей, радуясь бесплатному зрелищу, собралась дворня.
Матвей полагал, что опасность миновала и больного уже можно сажать, иначе и до пролежней недалеко - вон, вишь, когда немца поворачивали, чтобы обтереть, он заметил особенное посинение задницы и пяток. Костоправ возражал - от сиденья нечто в шее нарушится такое, чего словами не назвать, а разве что пальцами нащупать. Матвей пророчил смертельные язвы от пролежней, дед Кукша - столь же скорую смерть от преждевременного усаживания. Словом, сцепились…
- Сам же ты велел костоправа искать, - разняв сперва спорщиков окриком, сказал Архаров.
- Ну так он сперва и был надобен! Теперь-то можно лечить и по правилам! - огрызнулся доктор.
- Так и лечил бы сразу по правилам, нехристь! - тут же напал на него костоправ.
Этот дед Архарову сразу не больно полюбился, в том числе и своей многоцветностью. Отродясь обер-полицмейстер не видел такой желтой седины. Дедова волосня выглядела устрашающе - что грива, расчесываемая лишь на Касьяновы именины, что борода, неожиданно полосатая - каждая прядь в ней была иного оттенка, разной степени желтизны. Борода росла едва ли не от глаз, состоя в диковинной гармонии с дедовым носом - лиловато-красным, и с бровями, которые уже можно было в косы заплетать - такой длины были неприглаженные седые волоски, каждый - словно бы сам по себе. Особенно же внушали тревогу дедовы ручищи - этакими, пожалуй, и слону можно кости править. Эти здоровенные лапы были и вовсе багровые - словно вынутые из кипятка.
Архаров велел обоим заткнуться, а Матвея особо предупредил, что немец ему нужен живой и говорящий, так что пусть своей ученостью не щеголяет, а даст довести дело до конца тому, кто с тем делом неплохо справляется.
- Да язвы же пойдут! Слушай, Николашка, ты как хочешь, а я консилиум соберу! - вдруг пригрозил Матвей.
- Чего соберешь?
- Консилиум! Троих или четверых врачей позову, пусть разом подтвердят! Самойловича непременно! Он служил, он лежачих больных видывал! Еще Вайскопфа, еще Преториуса…
- Немцев, что ли? - возмутился дед Кукша. - Много они понимают! Немцу наши хворобы доверять опасно…
- Так он и сам, поди, немец! - возразил Матвей, указывая на больного. - Так что не позднее завтрашнего дня…
- Никаких консилиумов! - распорядился Архаров.
Матвей надулся и проворчал нечто полуматерное. Архарову только его обид не хватало. Обругав доктора и замахнувшись на повара Потапа, которому следовало быть у себя на поварне, а не подслушивать, всунувшись в каморку, он крикнул, чтобы подавали санки. И, когда вышел в сени, одетый в свою широкую синюю шубу на бобрах, туда же выбежал Левушка, бледный и сосредоточенный.
- Николаша, я с тобой.
- На Лубянку, что ли?
- Да.
В санях оба молчали. Архаров уж боялся трогать своего чересчур пылкого и трагически настроенного друга. Когда приехали - Левушка, велев позвать в архаровский кабинет Устина со стопкой бумаги и Шварца, стал рассказывать обо всем, что пришлось пережить, ровным голосом, деловито, особо отмечая важные подробности. Видно было, что он старательно держит себя в руках и норовит разом выпалить побольше - чтобы уж впредь к подробностям не возвращаться, по крайней мере, пока он в Москве.
Приключения его были таковы, что даже Архаров, слушая, ежился, а Устин, которому велено было записывать, - тот молча, прямо перстами с зажатым пером, крестился. Шварц же не сказал ни слова, делая в уме какие-то заметки.
Когда санный обоз, которым поручик Тучков и его друг, семеновец Алексей Гребнев, вывозили из деревень, оказавшихся в опасной близости от бунта, свою родню, был обстрелян, когда на него напали обезумевшие мужики, а женщины и дети не смогли оказать сопротивления, когда погибли и Гребнев, и Левушкин денщик Спирька, и кучера, и старый лакей Игнатьич, на Левушку вдруг нашло затмение. Это не был страх смерти, скорее наоборот - порыв к жизни, к спасению. Он, скинув шубу, отбивался от нападавших шпагой - тогда, очевидно, и потерял медальон, ставший для него почти таким же привычным, как нательный крест, - и вдруг понял, что погибнет тут, на лесной дороге, и погибнут все, а ведь Господь милостив и ждет от него чего-то!
Левушка прыгнул в сани, где, съежившись, сидели маленькие сестрицы и старая тетка, схватил вожжи и погнал лошадь вперед, но не по дороге, а по лесной просеке. За ним гнались, стреляли, почти догнали, ранили лошадь, потом была схватка врукопашную на мосту, испуганная лошадь метнулась в сторону, сани полетели на лед, лошадь - следом.
Это падение, гибельное для лошади и тех, кто находился в санях, спасло Левушку - двое налетчиков были снесены краем саней туда же, на лед, и, судя по всему, сломали себе шеи.
Левушка, ошалевший от боя, спустился вниз, съехав с крутого берега на заднице. Возле саней он нашел живой одну лишь двоюродную сестрицу Анюту - она, плача, ползла прочь от мертвых тел.
Левушка вытащил Анюту наверх и кое-как прямо на морозе забинтовал ей ногу. Потом спустился еще раз - за теплой одеждой. Вытряхнул из армяков мертвых налетчиков, отцепил от саней полость, снял шубу с тетки, стараясь не глядеть в развороченное выстрелом лицо, и с немалым трудом вытащил все это добро наверх.
Он решительно не понимал, где находится. До сей поры ему не доводилось бывать в Измайлове.
Коли бы у него было хоть полчаса на размышление, он бы уж сообразил, как отсюда убираться. Анюта идти не могла - но он бы смастерил хоть какую волокушу, убрался бы подалее от опасного места - Левушка понял, что просека, по которой он удрал, хорошо известна налетчикам, и лучше бы тут не засиживаться.
Когда дошло до этого места, Шварц заговорил.
- Вы, сударь, ведь по Владимирскому тракту ехать изволили?
- По Владимирскому, - согласился Левушка. - И ведь до Москвы-то всего ничего оставалось!… Самые опасные места проскочили! Радости было!… Господи, как радовались…
- Ты дело говори, Тучков, - велел Архаров. Он понял вопрос Шварца так - немец уточнял, где именно орудовала шайка.
- Дивны дела твои, Господи, - вдруг сказал Шварц. - Прибегает невесть откуда шайка беглых. Ни Москвы, ни подмосковной местности эти преступники не знают. И вдруг они оказываются на Виноградном острове, откуда равно хорошо досягаемы и Стромынка, и Владимирский тракт. Более того - кто-то учит их расположению просек в Измайловском лесу.
Архаров пожал плечами. Замечание было верным, но совершенно пока бесполезным.
- Продолжай, Тучков, - сказал он.
Продолжение было такое - Левушка выволок вещи и Анюту со льда Серебрянки на остров. Это их и спасло - когда к мосту подкатили налетчики с добычей, Левушка, услышав их приближение, успел втащить девочку в башенные ворота и спрятать в какой-то развалюхе без крыши.
И тут-то он понял, в какое безвыходное положение попал. Будь он один - отсиделся бы до ночи или, что вернее, до утра, потому что утром как раз налетчики отсыпаются, перебежал бы мост, быстрым шагом скрылся в лесу. Но с ним была девочка, которая не могла наступить на раненую ногу. И у нее начался жар.
Как Левушка обнаружил пролом в стене, как занес Анюту на Мостовую башню и устроил в верхней стрелецкой караульне, как вел наблюдение за островом, пытаясь понять логику разбойничьих перемещений - все это он исправно продиктовал Устину, попросив записывать вкратце. Но вот когда дошло до поисков продовольствия - тут Левушка произнес такое, что Архаров со Шварцем значительно переглянулись.
Впав в отчаяние от того, что Анюте становилось все хуже, и плохо перенося голод, Левушка делал вылазки в надежде ограбить грабителей. Был у него еще план - подслушать их переговоры, выяснить их планы и, когда они уберутся с острова вершить свои черные дела, хоть как, хоть волоком по снегу, вытащить оттуда Анюту.
Но налетчики были более озабочены скорой продажей добычи. Им хотелось разжиться деньгами, хотелось хорошей горячей еды, а иной уже и насчет баб замышлял. Они послали кого-то к скупщице, жившей в Зарядье (Левушка не догадался, что речь о Марфе), потом послали большие сани с воровским дуваном, и тогда-то на остров прибыл человек, которого они не ждали.
Прибыл он не один, при нем была вооруженная челядь, два молодца, умевшие прикрикнуть на чернь. Из саней не выходил - предводитель налетчиков сам к его саням выбежал и стоял с непокрытой башкой. Левушка слышал лишь оправдания да обещания впредь не шалить. Этот же господин приезжал и в ночь, когда полицейские драгуны напали на Виноградный остров. Но куда он в суматохе подевался - того Левушка уже не знал. Равным образом он не знал цели сих визитов.
- Примерно такое я и предполагал, - заметил Шварц. - Есть и еще некоторая несообразность. Грабителям, которые разорили усадьбу своего помещика и вырезали его семейство, прямой резон двигаться на соединение с самозванцем. А не прозябать на острове, где их в любой час могут обнаружить полицейские драгуны. Сдается мне, кто-то в Москве управлял этой шайкой.
- Они, поди, и слов таких не ведают - «полицейские драгуны», - возразил Архаров. - Стало быть, теперь заново надобно пленных опрашивать. Вот ведь незадача!
- Повторные допросы я всегда считал полезными, ибо есть возможность поймать злоумышленника на обмане, - утешил его Шварц. - Наши же налетчики в первый раз, статочно, врали как сивые мерины.