- Господи!… Опомнись!…
Устин догнал ее и заговорил чуть ли не со слезами:
- Авдотьюшка, голубушка, не губи душу, опомнись, одумайся, грешно это - себя с подмостков казать, грешно - себя другим человеком воображать…
Дунька добежала до саней и, держась за их резную спинку, повернулась к Устину.
- А шел бы ты, детинушка…
- Грешно на подмостках страстями распаляться! - продолжал Устин, готовый на коленях умолять ее отступиться от затеи. - Авдотьюшка, свет мой ясный, ты же в ад попадешь!
Дунька страсть как не любила, когда ей за ее вольную жизнь такое сулили, и в ответ также послала Устина - но отнюдь не в ад…
С тем и укатила.
- Это бес в тебе сидит, бес! - опомнившись, закричал вслед Устин. - Это бес слова выговаривает!…
Сколько случилось рядом прохожих - всех хохот разобрал.
Устин стоял, как оплеванный. Кто-то его похлопал по плечу, кто-то добродушно отругал - нашел же ты, детинушка, место с девкой разбираться… Устин вздохнул и поплелся в полицейскую контору, по дороге твердя молитвы, чтобы взъерошенная обиженная душа угомонилась. Но как-то так, невзначай, он проскочил мимо Рязанского подворья и понесся прямиком к Сретенскому монастырю. Ноги сами вели в маленький храм Марии Египетской.
Тут, как всегда, было полным-полно богомольцев, горели большие свечи, поставленные по обету - может, теми отцами-матерями, чьих дочек удалось спасти от театрального соблазна. Перед ракой с мощами Устин опустился на колени и, вздохнув, обратился с мысленной мольбой.
- А хочешь, я тебе лоскуток дам? - прошептал в ухо радостный от сознания доброго дела голос. - Мы к ковчежцу лоскутки кладем, они запахом напитываются, носить с собой хорошо, или под образа класть, или к больному месту…
Устин повернулся и увидел румяного инока - отца Аффония.
- Как хорошо, что встретились, - радостно отвечал он. - Дай непременно…
И вновь вернулся к молитве, а инок отошел в сторонку, чтобы не мешать. И все время, обращаясь к преподобной, Устин чувствовал его присутствие - словно бы отец Аффоний охранял его от тех оголтелых богомольцев, что норовят всех распихать - лишь бы самому поближе к святыне на коленки грохнуться.
От этого душе стало вольготно и она ощутила молитву как единственный способ своего существования. С Устином такое случалось, он знал это блаженство и знал также, что его насильно не удержишь, а надобно в него просто погрузиться и ни о чем не задумываться…
Когда молитвенное пламя души стало иссякать, Устин не дожидался пустоты в голове и в душе - пустоты, тут же заполняемой ненужными и нелепыми здесь, в храме, мыслями, а встал и, перекрестясь в последний раз, отошел, храня в себе некую радостную недосказанность, ощущение ниточки, все еще связывающей его с серебряным ковчежцем.
- А ты хорошо молишься, истово, стоишь перед Господом, как свечечка зажженная, - сказал отец Аффоний. - Вижу, беда у тебя. Что за беда? Поделись! Глядишь, и вместе о ней помолимся.
Устин только вздохнул. Стыдно было признаваться добросердечному иноку, что молился о спасении души гулящей девки. Подумав так, Устин тут же ужаснулся своему нечестию - кто дал ему право судить Дуньку? Молиться о Дуньке - да, но судить ее Христос не велел. Довольно вспомнить притчу о блуднице, кою чуть не побили камнями.
- Ты лоскуток мне обещал, честный отче, - напомнил он.
- А пойдем в келейку, - пригласил отец Аффоний.
В келейке было так хорошо - ввек бы не уходил. Два ложа узеньких, два столика и полочка из доски, на которых душеспасительные книги, Псалтирь, молитвословы, образки всюду, пузырьки с целебным маслом на другой полочке, особый запах - благостный, легкий. И тепло, так тепло - душа совсем согрелась и оттаяла.
- Обитель у нас скудная, но кельи каменные, - сказал отец Аффоний. - Государыня монашествующих не чтит, как раньше государи чтили. Обитель заштатная, сами без всякой помощи кормимся. От монастырского дохода у нас - общая трапеза, и только. А прочее, рясу, сапоги, утварь нужную, на собственные средства покупаем - от треб и трудоделания. Ничего, Господь милостив - не голодаем.
Он взял с полочки лоскуток, приложился к нему, протянул - Устин принял в обе руки, тоже приложился (запах оказался слаб, совершенно неуловим) и спрятал за пазуху.
- Много ли вас тут, честный отче?
- Мало. Потому и живем просторно. Отец архимандрит, нас, иеромонахов, шестеро, еще четыре иеродиакона, а послушников - с десяток, да еще трудники приходят - потрудиться во славу Божию. Ты не желаешь ли?
- Желаю, - сказал Устин, вдруг поняв, что коли Господь послал ему отца Аффония - то ведь сие промыслительно. Недаром его имя означает «изобилие» - значит, на молитву Устина будет отвечено изобильно, главное теперь - слушать румяного инока и поступать по его слову.
- А где ты ныне, чем занимаешься?
Сей вопрос застал Устина врасплох. Признаваться иноку, что служишь в полиции? Да со стыда же сгореть можно!
- Архаровец, что ли? - спросит отец Аффоний и отшатнется, крестясь и плюясь…
- Без дела я… - пробормотал Устин.
- Ты же при Всехсвятском на Кулишках был?… - вспомнил отец Аффоний.
Устин вздохнул и повесил голову. Еще только недоставало рассказывать все приключения…
Мудрый инок не стал докапываться. И соблазнять радостями монашеского жития не стал. Знал, видать, что семя брошено - а ни одно семя раньше положенного ему срока в земле не разбухнет и ростка не даст, хоть ты перед ним на коленях стой. Еще потолковал о божественном, показал образки из самого Иерусалима, на том и расстались - отцу Аффонию пора настала идти в храм читать Псалтирь.
Устин, совсем потеряв счет времени, поплелся к Рязанскому подворью, а там ждала неприятность в лице старика Дементьева.
- Тебя, сукина сына, всего на час какой отпустили! - кричал старый канцелярист. - А ты два часа Бог весть где пропадаешь! Тебе бы денно и нощно тут сидеть, почерк правильный ставить! А ты шастаешь незнамо где! Раньше-то в приказах и писцов, и подьячих веревками к скамьям привязывали! Избаловал тебя, идола, господин Архаров! Ничего - у нас еще господин Шварц есть!
Все опять было очень плохо…
Старик Дементьев выхватил из Устиновых рук тетрадь с записями.
- А что я говорил! Ты как пишешь? Срам кому показать! Кто же так «веди» пишет? А это что за каракуля? Когда ж ты «како» выучишься писать двумя черточками?! Мартышка ученая - и та бы уж давно писала!
Вот «мартышки» Устин и не выдержал!
Выхватив у старика Дементьева тетрадь, он тут же, при остолбеневших архаровцах изорвал ее в клочья и, рыдая, побежал к кабинету обер-полицмейстера.
Архарову было не до него - он выслушивал донесение Канзафарова. Однако Устина это уже не волновало. Он упал на колени и взмолился со всем пылом души:
- Батюшка, отец родной, ваша милость, отпустите, Христа ради, в обитель! Сил моих нет, погибаю!
Степан заткнулся, а Архаров молча уставился на безумца. Этот его взгляд в полицейской конторе хорошо знали и старались лишний раз его на себе не испытывать. Однако Устину уже все было безразлично. Он таращился на обер-полицмейстера, не видя сквозь слезы его лица, и повторял одно: в обитель, в обитель!
- Ты чего шумишь, Петров? - спросил Архаров, когда Устин замолчал, чтобы вытереть нос. - Нагрешил, что ли?
Обер-полицмейстер подумал было, что старик Дементьев, обнаружив какую-то государственной важности описку, нажаловался Шварцу, как лицу, более склонному к телесным наказаниям.
- Ваша милость, Николай Петрович, отпустите, Христа ради! - заново набравшись духу, продолжал взывать Устин.
- С чего это?
Ответа не было - да и какой тут ответ?
- Встань, дурак, - сказал Архаров,- Ты вспомни, что его сиятельство господин Орлов сказал: в полицию определить всех мортусов и дьячка. Забыл, что ли, за какие добрые дела сюда попал? Милостью его сиятельства, вместе с колодниками. Вставай и иди трудись.
Устин, всхлипывая, смотрел в пол и не поднимался с колен.
- Чем тебе тут плохо? - спросил тогда Архаров. - Жалованье хорошее, сидишь в тепле. Хочешь Богу помолиться - вон, храм Гребневской Богородицы в двух шагах, улицу перейти, вышел, помолился и назад.
Устин все равно молчал. Хотя храм был рядом, и старый храм, намоленный, и чудом известен - при пожаре образ Богородицы сам, спасаясь, в воздух воспарил, а идти туда Устину не хотелось - что это за хождение в церковь Божию впопыхах, в перерыве между двумя «явочными»? Хватит! Спасаться надо, покуда совсем душу не погубил!
- Да что это с тобой делается? - Архаров уж начинал сердиться.
- Отпустите, ваша милость, век буду за вас Бога молить…
- Сейчас к Шварцу отправишься.
Но и это не напугало Устина - он сделался совсем невменяем, твердил одно и то же, не слыша увещеваний.
- Тимофей! - крикнул наконец Архаров. - Возьми молодцов, тащите его отсюда! Остохренел!
Архаровцы подняли Устина с пола, вынесли из кабинета и сделали ему внушение кулаками под ребра. От этого на душе полегчало.
А потом пришел Шварц.
- Нехорошо нарушать порядок, - сказал он. - Порядок ведет ко всем добродетелям. Вытри нос и отвечай внятно. Товарищи твои сказали, что более не хочешь служить.
- Хочу служить единому Господу, - твердо произнес Устин.
- И каково ж ты ему послужишь, коли от тебя и тут, в полицейской конторе, проку мало? - полюбопытствовал Шварц.
- В затвор сяду, молиться буду…
Иного ответа немец от него не дождался.
Потом приходил Федька и проникновенно спрашивал:
- Думаешь, мне не тошно?…
Наконец привели старика Дементьева. Тот уж был сам не рад своей дотошности, однако, получив от Архарова приказ помириться с Устином, внутренне уперся, как пресловутый баран перед новыми воротами.
- Ты ведь, коли не станешь дурачиться, и в старшие канцеляристы выйдешь, дай срок, - утешительно сказал старик Дементьев. - Грамоте ты обучен лучше иных многих, и разумеешь, как чего писать, но вот от твоего «веди» все наши тетради переписывать впору!