Вот уж это снадобье Варенька запомнила навеки. Ей даже показалось, что она ощущает мерзкий запах, перебивающий другой аромат, что витал в этих покоях, - тонкий, сладковатый. Платья - дорогие, кстати, платья, - благоухали, и аромат был томный, завораживающий, какой-то многослойный… Варенька перелистывала его, как книгу, и он менялся неуловимо, и слова, только что бывшие пригодными, чтобы его определить, уже никуда не годились.
Проводив доктора, женщина, постояла у двери и быстро пошла прямиком в гардеробную. Варенька съежилась за платьями, моля Бога, чтобы ее тут не обнаружили, и отчаянно покраснела от стыда, что это вдруг произойдет.
Но молитва оказалась тщетной - женщина шла как раз за одним из этих дорогих блестящих платьев, стеганых тончайшим швом или расшитых травами, цветами и мелким жемчугом. Она, войдя, уверенно отвела рукой тонкую кисею, прикрывавшую их от пыли, стала высвобождать рукава и невольно коснулась Варенькиного лица.
Варенька вжалась в стену, окаменев, замерла и женщина - пока незримая. У незнакомки вдруг хватило смелости сорвать с гвоздя платье. Варенька, будучи открыта почти полностью, ахнула.
И тут женщина, резко повернувшись, выбежала из гардеробной.
Все это совершилось без единого слова. Только стук ее туфель, таких же, как у Вареньки, без задника, пролетел из комнаты в комнату и пропал.
Безумно обрадовавшись тому, что теперь и ей можно убежать, Варенька выскочила из гардеробной и заметалась. Она не знала, в которые двери бежать, - просто не могла от волнения вспомнить, как сюда попала. И предпочла те, что ближе.
Она оказалась в комнате, на вид весьма знакомой, - там был альков, похожий на ее собственный, был такой же туалетный столик, изящное канапе, обтянутое золотистым штофом, и к нему две банкетки, а также стояло модное высокое бюро-цилиндр из дуба и красного дерева, инкрустированное палисандром, мореным кленом и еще какими-то загадочными светлыми древесными кусочками, с бронзовыми ручками и подсвечниками. Альков был наполовину задернут, и при Варенькином явлении там кто-то пошевелился.
- Будет ли мне сегодня питье? - спросил молодой и довольно капризный мужской голос. - Что этот старый черт, все ту же отраву пить велит? Что ты встала в пень? Подай же мне пить!
Варенька понимала, что больной нуждается в уходе и в заботе, но сейчас, право же, было не до него. Она попятилась, желая скорее покинуть комнату, и тут мужчина за пологом сел, так что она увидела в глубине, в тени, его стан в белой, распахнутой на груди, рубахе, увидела и голову - длинные волосы были распущены и порядочно спутались, так что он сердито, как жеребчик гривой, мотнул ими.
Следующее, что он сделал - согнутой в локте рукой прикрыл себе лицо и заорал:
- Филька! Филька, черт! Андрюшка! Где вас носит?!
И исчез за пологом алькова - как будто померещился, если бы не оставшийся в Варенькиных ушах голос.
Она выскочила из комнаты и побежала к тем дверям, которые ей и нужны были изначально.
Ее преследовал запах - оттуда, из комнаты, где лежал больной…
Вареньке удалось быстро покинуть правое крыло здания, но на лестнице ее ждала неожиданная встреча - откуда-то вернулся князь Горелов. Был он в своем парижском костюме пюсового цвета, бодр и весел, взбежал наверх, как шустрый паж, неся на лице молодую улыбку.
- Что это вы тут делаете, сударыня? - полюбопытствовал он, весьма удивленный. - В таком виде? Что-то стряслось?
- Я хочу знать, Сергей Никитич, почему при моем явлении ваши загадочные домочадцы либо прячутся, либо удирают без оглядки? - сердито спросила Варенька. - Я не знала, что в этом доме лежит какой-то больной вертопрах! Мало ли того, что я поселилась с вами, будучи всего лишь обручена вам, так тут еще находится другой петиметр, с которым я тоже, помнится, не была обвенчана! Достойное ли это обхождение с благородной девицей?
- Сударыня, я не мог вам сказать, это была не моя тайна, - вмиг потеряв улыбку, отвечал князь. - Вы знаете, как двор и полиция смотрят на поединки… я приютил раненого дуэлиста, родственника своего… Потому и не мог признаться…
- А женская особа тоже дралась на поединке? Она мастерица шпажного боя, или из пистолетов стрелялась?
- О Господи, сударыня! Не мне бы говорить, не вам бы слушать… Сия особа - родственника моего мартонка, простите, Христа ради… не мог ей отказать…
Слова «мартонка» Варенька не знала - не так была воспитана. И книжица господина Чулкова о прекрасной Мартоне попасть ей в руки никак не могла - старая княжна, коли бы обнаружила в доме такое художество, изодрала бы в клочья и велела вымести поганой метлой. Однако ясно было, что женщина, удравшая из гардеробной, - не из тех, с кем знакомят в великосветских гостиных.
- Я не могу жить в одном доме с посторонними мужчинами, - объявила сильно недовольная Варенька. - Вы мой жених, и то - мы приличия нарушаем… пустите, дайте пройти…
Увернувшись от протянутой руки, Варенька поспешила к себе в покои - ноги в одних чулках за время беготни замерзли. Ее подол взметнулся - и князь все понял.
- Господи, душа моя!… - воскликнул он, в два прыжка догнал Вареньку и подхватил на руки. - Не стыдно ли вам? Давно ли кровь горлышком шла? Что ж я матушке вашей скажу, коли с вами беда случится?
Он нес Вареньку в ее спальню, крича слугам, призывая горничную Матильду; он ногой отворял двери; усадив Вареньку на перину, он тут же сам опустился на колени и взял ее ступню в ладони, стал растирать. Тут прибежала Матильда, треща по-немецки нечто оправдательное, князь по-немецки же изругал ее нещадно, она покраснела и выскочила за дверь.
- Сергей Никитич, не смейте! Нельзя! - восклицала Варенька, но заботливые руки поднимались выше и выше, уже почти коснулись колена. Ей стало страшно - чулочки-то были как раз на три пальца выше колена, а дальше начиналось голое тело, и уважающая себя девица не могла позволять таких прикосновений.
- Довольно с меня, хватит! - отвечал князь. - Ведь матушка ваша нас благословила! На сей же неделе мы венчаемся и едем навстречу батюшке вашему! Алешка, пошел вон!
Это адресовалось лакею, притащившему снизу ведро с горячей водой и медный таз.
- Сергей Никитич, пустите! - Варенька поджала ноги коленками к груди. - Куда вы его гоните?! Пусть поставит таз, воду нальет, а вы ступайте… я без вас управлюсь, Матильду мне пришлите…
- Вы разве не видите, что со мной делается? - спросил он тихо и заговорил голосом, от которого Вареньку бросило в жар: - Во мне все кипит, во мне иных чувств не осталось, одно мученье злое… чем я вас прогневать мог?… Тем, что рабом вашим стал?…
- Нет, нет, подите, подите… - шептала она, понимая, что творится неладное. - Сергей Никитич, потом, потом, как повенчаемся…
И вдруг опустила руки ему на плечи.
- Более ждать невозможно, - сказал он. - Не бойтесь меня, я вас не обижу…
- Я знаю…
И произошло то, чего она совершенно не желала: ее душа противилась даже мысли о поцелуе, ее разум, стряхнувший розовую пелену после встречи с тем архаровцем, бунтовал и возмущался, тело же ослабло, руки совершенно лишились силы, а губы - губы позорно сдались на милость победителя, приоткрывшись настолько, чтобы отдаться умелым мужским губам.
Поцелуй вышел долгий - князь сумел его продлить до того состояния Варенькиной души, когда мыслей нет, а есть бездумное ощущение счастья.
Очень осторожно он отпустил невесту, разомкнул губы, встал с колен. Варенька сидела, закрыв глаза, и переживала случившееся.
- Матильда, дура, воду сюда неси, - негромко позвал князь. - Сейчас вам горячее питье подадут, в постель вас уложат. В ближайший же день, когда венчают, будет наша свадьба. Но дайте мне слово до того дня не бегать в одних чулках, не сидеть на сквозняке, никуда не выезжать и принимать все лекарства.
- Но сидеть тут взаперти я не стану. Я хочу видеть весь дом, все службы, - немного опомнившись, сказала Варенька. - И я хочу ходить по дому свободно, не опасаясь столкнуться с вертопрахом в одной сорочке…
Тут ей кое-что вспомнилось, она открыла было рот, чтобы задать вопрос, но промолчала.
Князь еще поговорил о ее здоровье, о будущем их совместном путешествии, статочно - свадебном, поцеловал Вареньку в щеку и ушел.
- Хороша, матушка… - негодуя на себя, сказала Варенька, когда Матильда поставила к постали таз и стала стягивать с нее чулки.
Варенька была безумно зла на себя за этот поцелуй. Она догадывалась, что князь - опасный и ловкий любовник, но таких ощущений не ожидала. Вот и вся верность, обещанная мертвому жениху…
От злости Варенька треснула кулачком по перине. Она не понимала - неужели истинная любовь может быть настолько слаба, чтобы первый попавшийся щеголь истребил ее из души одним-единственным поцелуем? Пусть на считаные мгновения - но ведь они были, эти мгновения вне любви!
Сунув ноги в горячую воду, укрыв колени краем толстого одеяла, Варенька вздыхала, сопела, маялась, пыталась осознать свое отношение к князю и воскресить любовь к Петруше Фомину. В той любви все было иначе - легкое соприкосновение пальцев уже означало больше иного пылкого поцелуя, а когла Фомин осмелился тайком пожать Варенькину руку, она потом до утра заснуть не могла - это было доподлинное признание в любви! Короткие (и совершенно вне всякого понятия о российской грамматике) письма Петруши тоже были праздником неизреченным, прятались на груди под шнурованием, перечитывались ночью. Когда же он проезжал верхом мимо ее окон (сидеть у окна старая княжна запрещала, боясь сквозняков, и всякая Варенькина вылазка к окну уже была приключением), - как отрадно было им любоваться и ловить его взгляд!
Взгляд того архаровца был чем-то похож - то же, что у Петруши, полнейшее восторженное самозабвение, от которого каменеют руки и ноги.
И Варенька невольно улыбнулась - человека в таком состоянии духа и тела может сбить с ног карета или телега, а он, бедненький, даже не заметит!
Поняв, что гроза миновала, Матильда стала всячески показывать свою услужливость - предложила принести книжку, питье, спицы с вязаньем. Варенька попросила «Лиру» Богдановича, которую она недавно начала читать в надежде найти там новые стихи - однако, увы, большинство было ей знакомо из давнего журнала «Полезное увеселение».