Архаров вернулся, взял свечу, зажег, дошел до лестницы, ведущей в подвалы и стал осторожно спускаться. Лестница была стародавних времен, узкая и с непомерно высокими ступеньками - как если бы предки были куда более долгоноги, чем потомки в просвещенном восемнадцатом веке. Архаров крайне редко карабкался по этой лестнице - нужды не было. Была где-то еще одна, выходила во двор, так той он и вовсе не пользовался.
В верхнем подвале перекрикивались арестанты и надсмотрщик беззлобно материл их. Слишком шуметь опасались - и затихали разом, когда доносились малоприятные звуки из нижнего подвала.
Судя по всему, Шварц был сейчас именно там. Архаров, никем не замеченный, полез дальше.
Он никогда не задумывался, что это за подземелья, откуда взялись, для чего понадобились, и кто придумал крошечные закутки, разделенные толстыми стенами, и куда можно из нижнего подвала попасть. Скорее всего, были ходы, лазы заделанные, но никто из архаровцев - даже Демка, немало знавший о подземной Москве, - в нижний подвал без особой нужды не забирался. Среди подчиненных Архарова было какое-то единодушие в отторжении нижнего подвала: сведения оттуда принимались охотно, однако сам подвал даже не обсуждался. Возможно, для бывших мортусов он являл собой образ несостоявшегося будущего, не к ночи будь помянуто. И впускать его в свою нынешнюю жизнь они решительно не желали.
Архаров спустился довольно глубоко, когда снова услышал вопли снизу, уже менее заглушаемые здоровенными кирпичными сводами. Он слышал их довольно редно - не любил присутствовать при добывании сведений кнутобойным методом, полностью в сем деле положившись на Шварца. Но сейчас вдруг осознал, что и без этого тяжкого испытания не обойтись, коли ему угодно уберечь Москву от маркиза Пугачева. Москва должна знать, что сам обер-полицмейстер руководит всеми дознаниями, чтобы при одном упоминании об Архарове в сердца внедрялась спасительная осторожность - как бы ненароком не обратить на себя его угрюмого внимания.
Внизу он пошел на свет и оказался в помещении, где Шварц, Ваня Носатый и Вакула выбивали правду из висящего на дыбе мужика - с голой спиной, приспущенными портками, уже получившего десятка два ударов, но пока не в полную меру - спина был в красных рубцах, но не в крови. Подканцелярист, сидя в углу за столом, записывал то, что можно было счесть показаниями.
- Ни сном, ни духом!… - выкрикнул мужик.
- Тебя видели, когда ты шел от сарая, озираясь и имея при себе мешок с имуществом убитого тобой мещанина Федотова. Повторяю вопрос седьмой - каким образом мертвое тело оказалось вынесено во двор и спрятано за сараем?
- Оболгали! Как Бог свят…
- Ваня… - негромко позвал Шварц. - Кнут возьми.
Ваня Носатый, в одной рубахе, невзирая на вечную и неистребимую подвальную сырость, снял со стены кнут и для устрашения щелкнул им в воздухе. Шварц, подождав, зал знак - и первым же ударом Ваня вырвал из спины убийцы длинную полоску кожи, Тот взревел, сразу выступила и полилась кровь. Ваня дал еще два удара и поглядел на Шварца.
Шварц дал время убийце несколько прийти в себя.
- Вопрос седьмой… - уныло сказал он, и тут Архаров наконец вмешался.
- Карл Иванович, поди сюда на минутку!
Немец обернулся. Был он в одном камзоле, и тот расстегнут, в рубахе, испещренной спереди мелкими темными пятнышками. Это наводило на мысль, что и сам он при необходимости брал в руки кнут или плеть. Архаров ощутил желание отступить на несколько шагов.
- Погоди бить, Ванюша. Чего прикажете, сударь?
Архаров помолчал, глядя в пол. Говорить не хотелось. Но и откладывать разговор было бы преступно. Решился же, окончательно решился на мерзость.
- Помнишь ларчик с векселями? В Кожевниках?
- А я ведь предсказывал, что сей ларчик пригодится, - отвечал Шварц. - Погодите, сейчас добуду.
Ларец стоял в большом шкафу, где Шварц хранил свое загадочное имущество.
- Зябко тут у тебя, черная душа, - вполголоса сказал Архаров, пока немец, опустившись на колени, вытаскивал ларец. - Гляди, просквозит тебя, надел бы лучше кафтан.
- Зябко бывает с непривычки, да я к тому же и сам кнутик в руки беру, дабы согреться, - безмятежно отвечал Шварц. Архарова даже передернуло. Шварц, поднявшись, подошел, держа ларец в обеих руках, поглядел на него и все понял.
- Я должен быть, - в который уж раз повторил он известные Архарову слова. - Должен, сударь мой Николай Петрович, должен быть.
И добавил с неожиданной язвительностью:
- Не вам же кнутом правду добывать.
Тут же немец шарахнулся, а кулак пролетел, лишь слегка задев его по уху.
- Ч-черт… - прошипел Архаров. - Ты, черная душа, думай впредь, что говоришь! Хорошо, я опомниться успел…
Он имел в виду, что сбил прямое и отточенное движение руки, когда натасканный кулак уже сделался почти неуправляем.
- Шли бы вы к себе наверх, сударь, - хладнокровно отвечал на это Шварц, - и жаловать сюда более не изволили. Показания будут вам поданы в кабинет. Продолжай, Ванюша.
Архаров выскочил, как ошпаренный - с такой скоростью, какую только могла допустить его плотная комплекция. Не задерживаясь в первом подвале, пташкой вспорхнул наверх.
На душе было скверно.
Ларец так и остался внизу.
Его принес в кабинет Ваня Носатый, надев для такого случая кафтан. Поставил на стол, но ушел не сразу.
- Чего тебе? - спросил Архаров.
- Не извольте сердиться, ваша милость, а с тем душегубом иначе нельзя, - отвечал Ваня. - Он уже со знаками. Добром не понимает.
Знаками на Лубянке называли следы в виде белых широких рубцов от кнута. Плеть и батоги таких не оставляли.
Архаров ничего не ответил.
Ваня вступился за свое непосредственное начальство, Шварца, наедине, напрямую, без затей, и это понравилось. Если бы этот бывший каторжник не добаловался до того, что вырвали ноздри, был бы на несколько ступенек выше. Он умел управляться с людьми - недаром же оказался на чумном бастионе за старшего, в обход гарнизонного сержанта.
- Сам-то, поди, тоже со знаками? - без всякого злорадства спросил Архаров.
- Не без того, ваша милость. Это уж навеки. У иного спина только на вид плетью или батогами бита, а как проведешь мокрой рукой с нажимом - тут они, полосы от кнута, и видны.
- На словах Шварц ничего не передавал?
- Нет, ваша милость.
- Хорошо, ступай, - явив голосом благосклонность, велел Архаров. Ваня поклонился - с достоинством, кстати, поклонился, - вышел.
Архаров задумался - вот ведь здоровенный мужик, был бы в доме хозяин, детей бы послушных и толковых вырастил, а через свои рваные ноздри обречен весь век сидеть в нижнем подвале. Конечно, ему там неплохо, жалование заплечных дел мастерам всегда было немалым, а куда деньги девать? Сколько Архаров знал от подчиненных, Ваня пил мало, не то что Вакула, который однажды сам, упившись до полного непотребства, заснул на улице, проснулся под батогами… но с Вакулы что взять - монах-расстрига…
Архаров открыл ларец.
Там были долговые расписки, взятые в шулерском притоне. Те, которые Шварц посоветовал, не докладывая о них князю Волконскому, приберечь на черный день. Прикасаться к ним - и то было отвратительно.
Архаров уставился на эти сокровища, сдвинув брови, и некоторое время спустя явилась мысль - выкинуть все это добро в окошко. Зимой было бы проще - зимой топится печь. Выйти в коридор - да и посмотреть, как истопник Фомка сует векселя с расписками в огонь.
Треклятый Шварц, лучше бы он тогда не встревал…
Вспомнилось, как стояли в шулерском притоне, когда Тимофей, вскрыв главную дверцу изящного белого бюро-кабинета, расписанного сценами из китайской жизни, добыл эту кучу векселей. Шварц уже и тогда прямо сказал - нужны-де осведомители в высшем свете. Но, видя брезгливое отношение начальство к сему вопросу, не настаивал.
Вдруг в памяти прозвучало слово.
- Фи-фи-ология… - повторил его Архаров. Да, именно так. Умение пользоваться людьми и своевременностью. Искусство существительное. Из прилагательных же наиважнейшие - искусство терпеливо сидеть в засаде и искусство ловить случай за шиворот!
Архаров расхохотался. Он сейчас именно сидел в засаде - то есть предавался искусству второстепенному, прилагательному. Он ждал, пока положение сделается определенным - или самозванец будет схвачен, или же вытворит нечто опасное.
Природная его осторожность подсказывала: затишье - ненадолго. И он был не настолько стар, чтобы далее испытывать свое долготерпение. В тридцать два года сия наука будет посложнее любой фифиологии.
- Итак, - вытаскивая бумажки все разом и приготовившись их раскладывать, сказал Архаров. - Что требуется? Требуются пугливые дуралеи…
Дуралеями, на его взгляд, были все, кто подписал сии бумажонки. Но не все годились для осведомительской службы. Иной скорее бы удавился, чем таким манером послужил отечеству. Этих Архаров отложил отдельно - и задумался…
Он вспомнил, как отправил сдуру Терезе Виллье векселя графа Ховрина. Воспоминание было не из любезных. И, кстати, до сих пор на Пречистенке в кабинете хранился тот мешок с деньгами, что так диковинно переходил из рук в руки. Архаров вспомнил чудака Устина, усмехнулся - Устин, небось, уже до полной святости домолился, надо бы узнать, в какой обители спасается, и хоть послать ему туда припасов, дураку…
Странно все складывалось вокруг Архарова. Вот ведь Федька - все Рязанское подворье знает, что беззаветно влюблен в девицу Пухову, на ней свет клином сошелся. Вот ведь Клаварош - заполучила его Марфа, он и доволен… был доволен… Вот ведь Устин - этому вообще баба не нужна, он о них и думать не станет, у него божественное на уме… Вот ведь Шварц - что-то такое говорили, вроде он со вдовой живет, у кого комнату нанимает… Вот ведь Демка - за что его только бабы любят?…
Каждый как-то устраивается по этой части, каждый находит некое нужное его душе равновесие. Один господин обер-полицмейстер посадил себе в голову вздор и делает дурачества. А вот того, за что получает немалое жалование, не делает. До сих пор не изловлен кавалер де Берни, бесследно пропали князь Горелов-копыто и юный граф Михайла Ховрин. Эти-то, князь и граф, могли, несколько отсидевшись в подмосковных, разведать, что никто из знатных посетителей притона не пострадал, да и вернуться. А кавалера упустили, сдается, навеки…