И тут архаровская память резко вильнула в сторону. Вернее, ход ее мог быть разложен на картинки: Дунька, браслеты, необходимость платы женщинам за услуги, мешочек с деньгами, до сих пор лежащий в бюро архаровского домашнего кабинета… ночь, окно, гуляющий по гостиной свет от факела, музыка…
Тереза Виллье показалась перед внутренним взором, как живая, в белой накидке, с распущенными черными, мелким бесом вьющимися волосами, бледная, высоко задравшая от избыточной гордости острый подбородок… не женщина - диковина, ночное существо, коему днем - не время и не место, может, даже не человеческого роду-племени…
Вот ее только сейчас недоставало!…
Клаварош навещал Терезу нечасто. Во-первых, особой необходимости не имелось - он знал, что дочка его крестной хорошо пристроена, дела в лавке идут прилично, в советах мадемуазель не нуждается. Во-вторых, других забот хватало.
Но внезапная сердечная болезнь странно на него повлияла. Он сделался тревожен и склонен отовсюду ждать подвоха. Когда Архаров наорал на подчиненных, грозя им появлением маркиза Пугачева во главе огромной армии, не все отнеслись к выкрикам начальства с должным почтением. Клаварош же поверил безоговорочно - ибо вся эта история просто не могла завершиться хорошо, непременно должны были случиться новые неприятности.
Он крепко призадумался.
Если сбудутся сердитые предсказания Архарова, все Терезины покупатели в последний миг удерут из Москвы кто куда - к родне в Санкт-Петербург, в те подмосковные, что к востоку от первопрестольной, а то и вовсе за границу подадутся. И останется она, как рак на мели - выражение, часто употребляемое Марфой. А коли все будет совсем скверно - что ждет ее в городе, зхваченном бунтовщиками?
Выбрав свободный час, Клаварош отправился в гости.
Тереза и сама ощущала изрядное беспокойство и неуверенность. Она знала - в городе неладно. Катиш, напротив, очень довольная всей тревожной суетой и слухами, пыталась ей растолковать про идущую на Москву армию государя Петра Федоровича, но получилось невнятно - она сама толком не знала, как вышло, что государь очутился в башкирских степях.
Катиш весело успокаивала - государь милостив, будет жаловать за верную службу, и показала листок, исписанный по-русски; сама его прочесть она, впрочем, не умела. Но, будучи спрошена, сочтет ли он управление модной лавкой за верную службу, ответа не дала. В манифестах, что тайно передавались из рук в руки и читались с большой осторожностью, ничего про модные лавки не говорилось. А знающие люди советовали ожидать государя Петра Федоровича к окончанию Петровок и никак не позднее.
Примерно то же самое доносили хозяйкам французских и немецких лавок на Ильинке из русские служанки. И кое-где уже двери были на запоре, окна и днем скрыты ставнями - иностранки покидали сомнительный город.
На всякий случай Тереза убрала с консолей и из-под стекол самые дорогие товары.
Клаварош, войдя, застал ее в лавке одну, занятую рукоделием. Она вышивала в больших стоячих пяльцах шерстью, у ног стояла корзинка с клубками.
- Добрый день, дитя мое, - сказал Клаварош. - Как дела?
Тереза подняла глаза, сперва ощутила неудовольствие - она не то чтобы недолюбливала Клавароша, а просто все время помнила, какой он видел ее в ховринском доме. Чувство неловкости было едва ли не сильнее чувства благодарности.
Клаварошу было предложено кресло, он осторожно уселся, скрестив перед собой длинные ноги, так, что свободного места в модной лавке почитай что не осталось. Тереза хотела было сказать ему об этом, да собралась с силами и промолчала.
- Плохо. Из-за войны я теряю покупателей. Вот сейчас нужно заказывать новый товар, а я в растерянности - что брать, сколько брать? - пожаловалась она. - Коли угодно, я закрою лавку, поднимемся наверх, и я сварю кофей.
Тайный смысл приглашения был: внизу останется Катиш и, коли придут покупательницы, примет их со всей любезностью. А если сидеть с Клаварошем в лавке, то покупательницы заглянут и уберутся прочь.
- Нет, благодарю, - отказался Клаварош. Марфа избаловала его крепким и ароматным кофеем, у Терезы так не получалось. К тому же, он разлюбил лестницы - сразу после того, как начал вставать с постели, он по привычке хотел было взбежать по ступеням, но сердце напомнило о себе.
- Могу предложить ликер и бисквиты.
- Тереза, тебе пора собираться в дорогу. Положение таково, что опасность с каждым днем растет, - прямо объявил Клаварош.
Он не собирался пугать Терезу - то есть, прямого намерения вызвать у нее ужас Клаварош не имел. Но он ощущал ее легкое раздражение, вызванное его приходом, он ощущал ее холодность, и обида взяла свое: нельзя же, право, так говорить с человеком, который спас тебя от смерти да и сам недавно чудом уцелел. Клаварошу лишь хотелось разрушить это искусно сотворенное спокойствие. Но подлинного спокойствия в Терезе не было - сразу увидел это по глазам, по стремительному наклону стана вперед, по выпавшей из пальцев иголке.
Тереза понимала, что Клаварош знает больше, чем московские обыватели, больше, чем ловкая Катиш, и не стала задавать глупых вопросов: как, откуда?
- Но что мне делать с лавкой? Кому продать товар? - спросила она так сердито, как ежели бы Клаварош был виновником войны.
Француз задумался.
- Если ты хочешь вернуться домой, в Лион, то положение у тебя скверное - ты сама знаешь, несколько лавок на Ильинке и в Гостином ряду уже закрылось, твой товар никому не нужен. Если же ты, хорошенько подумав, переберешься в Санкт-Петербург и там откроешь свое дело, то я найду возможность отправить и тебя, и твое имущество под охраной.
Клаварош знал, что Архаров, не говоря лишнего слова, поможет в этом деле.
- В Санкт-Петербург?… Нет. Лучше я вернусь домой. У меня отложены деньги, должно хватить на дорогу и на первое время…
- А потом? Давать уроки музыки? Тереза, ты два года не садилась за инструмент. Теперь придется искать, кто бы тебе самой давал уроки музыки.
Она встала, чуть не опрокинув пяльцы, хотела выпалить нечто гневное - и вдруг поняла, что Клаварош ни в чем не виноват, он лишь опять сказал правду. Ту правду, которую знал. И так, как говорил правду в особняке, совершенно не беспокоясь, что она может огорчить и даже оскорбить возвышенную душу музыкантши.
Тереза никому не рассказала, что минувшим летом музыка вернулась в ее жизнь - влетела, как птаха в окно, пометалась в отчаянии, натыкаясь на стенки и сбивая наземь все, что подвернется, ударами крыльев, а потом выпорхнула, оставив после себя пустоту и осколки…
- Перестань, - сказал Клаварош, - успокойся. Подумай лучше, как убраться из Москвы с наименьшими потерями. Поверь мне, здесь становится слишком опасно. Когда придешь к решению, найди меня, я помогу тебе.
- Хорошо, - ответила она.
Но на самом деле все было плохо.
Проводив Клавароша, Тереза оделась и побежала через дорогу к мадам Лелуар. Та тоже была в великом недоумении - как быть? Но, в отличие от Терезы, она не собиралась возвращаться во Францию. Там, во Франции, она не могла бы так зарабатывать деньги, как в России, да и было в ее прошлом нечто сомнительное - возможно, мадам провела несколько месяцев в работном доме, куда отправляли за распутное поведение…
- Но коли вы возвращаетесь в Лион, я могла бы взять ваши товары по разумной цене, - предложила Лелуарша. - В Петербурге модных лавок хватает, но я узнавала - есть города Псков и Новгород, куда нетрудно добраться. Можно переехать в Ревель или в Ригу. Это предпочтительнее, потому что они портовые города, при опасности можно сесть на корабль и уплыть. К тому же, в портовом городе умной женщине легко устроиться…
- Возможно, мы договоримся, - сказала Тереза.
Вернувшись, она долго смотрела на свое маленькое, с таким трудом налаженное торговое хозяйство. Ей хотелось плакать над каждой ленточкой, над каждой пуговкой. Все эти мелочи, сперва казавшиеся ей нелепыми, как-то незаметно приросли к сердцу. Они спасли ее в трудное время - когда, похоронив музыку, Тереза начинала новую жизнь, приняв слова Архарова за приказ судьбы.
А теперь лавку приходилось бросать. Не зная, что после болезни Клаварош сделался тревожен и мнителен, Тереза полагала, что он не стал бы пугать зря - даже когда в особняке Ховриных поселилась шайка мародеров, он не стал рассказывать ужасы - а просто оберегал Терезу, как мог, вплоть до той ночи, когда особняк был взят штурмом и некрасивый сердитый офицер с обнаженной шпагой, отправив Клавароша на расстрел, никак не мог уйти из темной гостиной, где звучала музыка…
Вот уж о чем не следовало вспоминать!
Векселя…
Непонятно почему и непонятно зачем он прислал ей векселя Мишеля. Чего добивался? Чтобы Мишель перестал беспокоиться о карточных долгах, и они вдвоем, успокоясь, жили счастливо? Как если бы он считал ее законной супругой графа Ховрина… не настолько же он глуп!
Или же умысел был куда хитрее - показать ей, с кем она по своей преступной глупости связалась? И тем отомстить за визит в олицейскую контору, когда она бросила на стол мешок с деньгами и убежала? Он же мог приказать, ему довольно было одного слова - ее бы задержали, не отпустили…
Он этого слова не сказал.
Так началось прощание Терезы Виллье с Москвой - началось внутренним спором с московским обер-полицмейстером. «Я не могла ничего сказать, потому что меня послали выпытывать у вас, сударь, как ведется охота на парижских картежников, - объяснила Тереза Архарову свое молчание. - Немалые деньги были хорошим предлогом для такой беседы, моя благодарность переросла бы в ненавязчивые расспросы, и я вовремя бы поправила кружева на груди, показав гладкую смугловатую кожу. Вы же Бог весть что подумали… так для чего же вы послали мне те векселя?… Вы полагали, что с их помощью я смогу удержать в руках своего любовника?…»
Архаров, понятное дело, не отвечал.
«А теперь я уезжаю, - продолжала Тереза, - и никогда не узнаю, что это означало. И никогда не скажу вам, сударь, даже простого «благодарю», потому что мне просто стыдно смотреть вам в глаза, меня присылали к вам выведывать и вынюхивать, слава Господу, давшему мне тогда силы уйти…»