- А он всего попробовал. На Волге уж так погулял. Вот хоть Камчатку спросите, он знает, - спервоначалу при нем шестеро молодцов было, а когда за ним уж драгуны гонялись - сотни две, поди.
- На Волге? - переспросил Архаров. Про эти Каиновы подвиги Марфа ни разу не обмолвилась.
- А куда ж еще молодцу податься? Винный завод он там штурмом брал, несколько деревень пожег… Да против него сговорились, как где появится - тут же во всей округе на колокольнях в набат бьют. Так-то ему несподручно было, покончил с новым ремеслом.
- А люди? На Москву привел?
- Ан нет, ваша милость, людишки на Волге и остались.
- Точно ли?
- Ну, может, с десяток и привел, врать не стану. А было у него там войско.
- Как у самозванца?
Герасим задумался.
Он догадался, к чему клонит обер-полицмейстер.
- Каин, ваша милость, хитер и опасные игры любит, - сказал он осторожно. - В какую игру на Москве-то сыграл - и насилу одолели.
- Полагаешь, он меня переиграет?
Герасим крепко подумал, прежде чем дать ответ.
- С него станется, ваша милость, уж больно хитер. И коли опять на Москве объявился - то неспроста. Хочет еще тут похозяйничать.
- А ты? - вдруг спросил Архаров. - Коли бы Каин сюда явился Москву взбаламутить, ты бы к кому пристал?
- Ох, ваша милость… - только и промолвил, растерявшись от напора, Герасим.
- К нему, стало быть. Ну, выпьем уж, что ли! - Архаров лихо, одним глотком, опорожнил стопку и закинул в рот крошечный соленый огурчик, потом взял двумя руками, по-простецки, гусиный полоток и выдрал из него зубами, из самой середки, клок плотного темного мяса.
- Выпьем, коли на то пошло, - согласился Герасим и тоже выхлестал стопку, но не закусил, а занюхал хлебцем. - Прямизны в вас многовато, ваша милость, не выучились еще петли вить.
- Ох, что за водка, давно такой не пивал… Гляди, детинушка, коли Москва взбунтуется - первым делом пойдет кабаки крушить, - предупредил Архаров. Все его лицо уже было перемазано в гусинов жире, но он сердито выгрызал из полотка все новые куски.
Герасим глядел на него, склонив лохматую башку набок.
- А с чего Москве бунтоваться-то? - спросил он вроде бы и не обер-полицмейстера, а самого себя. - Плохо, что ли, живется?
- Ты самозванцевых манифестов, что ли, не читал? Вся Москва ими полнехонька. Обещает всякие милости и велит ему навстречу выходить с образами. А ну как и впрямь покойный государь?
И тут Герасим тихо засмеялся.
- Плохо вы Каина знаете, ваша милость! Служил он однажды государыне, да зарекся! Под государеву руку уж не пойдет.
- А с самозванцем поладил.
- Черт его душу ведает, может, и поладил…
Они уставились друг на дружку - обер-полицмейстер с бритой физиономией, перемазанной в гусином жире, и кабатчик, детина - клейма ставить негде, у которого из бороды лишь нос и торчал. Глаза же у обоих были одинаковые - глубоко сидящие, внимательные, настороженные.
Архаров видел, что все в его умопостроениях сошлось - Герасим возражал лишь для виду, и Каин действительно зимой прибыл в Москву, а шайку налетчиков, с которой свел знакомство по дороге, отправил на Виноградный остров, готовя ее для каких-то тайных и малоприятных дел. И все это попахивало бунтом, чтобы при нужде открыть московские ворота самозванцу… скорее всего, и свеженькие манифесты маркиза Пугачева тоже попадают в столицу благодаря Каину, вселяют смуту в умы, готовят обывателей и дворян к явлению мнимого государя…
- Ну, гляди. За угощение спасибо, - Архаров встал и вытер рот рукой. - Как, наводить на Бухарника не раздумал?
Встал и Герасим - негоже сидеть при особе обер-полицмейстера.
- Присылайте человека, ваша милость, - сказал он. - Я уж не выдам.
- Оттого, что водку вместе пили?
Густые усы шевельнулись - Герасим ухмыльнулся.
- Вовремя бас, талыгай, масова сиденья гомыру похвалил, ох, к месту похвалил…
- Бас пулец пельмистый, стремайся, - соблюдая мазовский этикет, на байковском же наречии отвечал Архаров. - Не облопайся.
- Не обначит масу Каин.
Степан, прислушиваясь, не сразу понял эти слова. Кое-чему архаровцы его уже обучили. Гомырой мазы и шуры называли водку, талыгаями - военных людей. Кто таков пулец пельмистый - Степан не понял, но сказал Архаров эти слова явно в похвалу. Облопаться - значило попасться на горячем. Обначить - как будто обмануть…
А коли судить по лицам да по голосам - Архаров с Герасимом поладили.
Обер-полицмейстер пошел из «Негасимки» прочь, Степан молча вышел следом.
- Видал, Канзафаров? До чего ж хитрый бес, - пожаловался Архаров. - Бухарника-то он нам сдаст, коли обещал, да и затаится. Ни нам, ни Каину служить не станет, пока не разберется, что к чему.
- Бухарник, ваша милость, из того же наречия? - спросил Канзафаров.
- Откуда ж еще? Посудина, из коей водку либо пиво пьют. Тот еще, видать, трезвенник…
Степан улыбнулся шутке, а вот Архарову было не до смеха.
Он шел мимо кладбищенской ограды, время было вечернее, тихое, но тишина не радовала, не радовал теплый летний вечер. Душа уловила летящий издалека сигнал тревоги - что с архаровской-то обычной подозрительностью было и немудрено. Даром что военные реляции были сплошь победными… Присутствие Каина в Москве и заплетаемые им интриги свидетельствовали - война не окончена.
Каких же неприятностей теперь ждать?
Архаров полагал, что неприятности будут откуда-то извне, с разных сторон, однако рухнули они на него сверху.
Он сидел в кабинете, слушая доклад Шварца. Тот подробно повествовал, как немец (из нижнего подвала его перетащили в чистую каморку) по буквам составил фамилию, над которой чуть ли не полдня трудился: Лилиенштерн.
- Кто таков? - тут же спросил Архаров, и Шварц начал было объяснять, каким путем надеется отыскать носителя сей превосходной фамилии, но тут прибыл человек от князя Волконского с запиской. Князь срочно требовал к себе господина обер-полицмейстера. Пришлось ехать.
К некоторому удивлению Архарова, князь встретил его в гостиной один - княгиня с княжной даже не вышли.
- Угодно вам проследовать в кабинет? - хмуро спросил князь.
Обращение было неожиданным - не «ты, сударь», не «Николай Петрович», а словно Волконский вынужден принимать у себя неприятеля.
Архаров вошел вслед за хозяином, не показывая тревоги. А основания для нее были - Волконский, жестом заставив лакея попятиться, сам закрыл дверь и не предложил сесть. Сам тоже остался стоять.
- Дошло до меня, что вы, господин Архаров, странствуете по домам почтенных людей, предлагая им стать полицейскими доносителями, - сразу и прямо объявил князь.
Архаров не ответил - ждал, не прозвучит ли еще чего важного.
- Стало быть, правда… Я не спрашиваю, как вы до этого додумались, я прямо запрещаю вам подобное безобразие. Тут же поезжайте и принесите оскорбленным вами господам свои извинения, - приказал князь.
Архаров молчал.
- Вам Бог весть что мерещится! Вы за призраками уж гоняться стали! Как еще вы меня не догадались нанять в осведомители?! Господи Иисусе, благородным господам предлагать доносительство… Я полагал, от стыда сгорю, когда мне про сей ваш демарш доложили.
И на это Архаров тоже ничего не ответил.
Хотя мог бы напомнить, что сии благородные господа выбраны им неспроста, но потому, что их долговые обязательства были в свое время отняты у французских шулеров, и роль благородных господ в деятельности притона все еще представляется полиции весьма сомнительной.
- Чего ожидали вы услышать от этих господ, сударь? Что московское дворянство на стороне самозванца, коего уже давно в башкинских степях разгромили? Когда еще были реляции, что ему под Троицкой окончательное поражение нанесли! А вам все неймется! Более заняться нечем? Пьяны вы были, когда додумались до такого вздора?! Или разума вовсе лишились? Ступайте и уладьте это дело миром.
Архаров поклонился и вышел.
Иного от князя ждать не приходилось - когда можно было по горячим следам добраться до благородных господ, бывших пособниками шулеров, он распорядился оставить их в покое - отчего пришлось упустить и князя Горелова, и молодого графа Михайлу Ховрина, а вместе с ними - и кавалера де Берни, коему они наверняка помогли скрыться и из притона в Кожевниках, и из Москвы, а статочно - и из России.
Неудивительно, что кто-то из господ, видевших у Архарова в руках свои расписки, сперва струхнул и обещал содействие, а потом, вспомнив, что за него непременно вступится московский градоначальник, завизжал от возмущения и понесся по родне жаловаться на спятившего обер-полицмейстера.
Архаров приказал везти себя обратно на Лубянку.
Сдаваться он не собирался. Вот именно теперь он точно знал, что тревога не напрасна. Тот, у кого совесть нечиста, и додумался жаловаться князю Волконскому, упреждая события. Прочие пошумели бы да перестали… хотя от Москвы всего можно ожидать…
Вот она, Москва… Коли угодно, можно задернуть занавески и не видеть ее из экипажа. Но она-то видит эту дорогую карету, знает - вон поехал обер-полицмейстер, который всюду разослал своих соглядатаев и доносителей, уж лишнего слова не скажи… И кабы всякое слово обретало плоть, то карета, и версты не проехав, была бы облеплена толстым слоем дерьма.
О том, что он совершил ошибку, Архаров и помыслить не желал. Ошибка между тем уже обрисовалась четко - карточный долг, пусть даже игра велась в притоне, считался долгом чести, и потому был плохим поводом для вербовки в доносители… тем более - столь общирной вербовки… нетрудно же было догадаться, что кто-то один опомнится…
На Лубянке он спева заперся было в кабинете - потом понял, что от такого сидения на душе легче не станет. Ездить с извинениями он, понятное дело, не собирался. Наконец призвал канцеляриста и, сверяясь с бумажками в коричневых конвертах, продиктовал список причастных к притону господ. Кто-то из них мог быть близок сейчас к очагу опасного возмущения… к князю Горелову?…