- К чему сии извинения? Хватают - кого? Величайшего из драматургов российских хватают в доме его, увозят с позором в полицейском экипаже! Влекут - куда? Как только все фурии не вырвались из ада, дабы зреть мое унижение? В полицейскую контору!
- Садитесь, сударь, - предложил Архаров и уселся сам - плотно, увесисто, всем видом показывая, что готов к долгой беседе.
Драматург посмотрел на обер-полицмейстера сверху вниз и встал перед его столом вполоборота - причем повернувшись к Архарову именно тем боком, где звезда.
- Вы, сударь, были директором Российского театра, а ныне изволите проживать на покое в Москве, - справившись с заботливо подготовленным для него экстрактом, продолжал Архаров.
- Именно так, сударь, - соблаговолил ответить драматург.
- Трагедии ваши неоднократно поставлены были на театре и были признаны публикой…
- Признаны? Публика рыдала, внимая моим стихам! Восторги ее были неописуемы! Трагедии мои переписывались, не дожидаясь, что выйдут в книжках! Я первый привел на российскую сцену не греческих героев, а древних исконных русских князей, сударь! - сообщил Сумароков и, поскольку обер-полицмейстер не изъявил неописуемых восторгов, тут же перешел к материям, более понятным для полицейского ума: - Я в Шляхетном корпусе вместе с генерал-фельдмаршаром Румянцевым, князем Голицыным, графом Паниным Петром Ивановичем обучался. Я десять лет адьютантом графа Разумовского был, и до последних своих дней он меня своей заботой не оставлял. Меня при дворе знают и помнят как первого и наилучшего из российских драматургов…
- В Москву переселиться изволили пять лет назад, - уточнил Архаров. Намек на знатных покровителей нисколько его не растрогал, и лишь легчайшая усмешка раздвинула уголки рта - обер-полицмейстер вообразил, как драматург ошарашивал этими именами канцеляристов.
- Подлинно так.
- Да вы садитесь, сударь, - повторил приглашение Архаров. - Вы не древнего исконного князя на театре представляете, а я не публика в партере.
Сумароков подумал и сел вполоборота, опять же - звездой к единственному зрителю.
- Не далее, как зимой, незадолго до Великого поста, вам было заказано переписать вашу трагедию «Дмитрий, или Самозванец» сообразно вкусам некого господина. Он сам в тетрадке зачеркнул то, что, по его мнению, было излишним, и указал, какие стихи следует изменить определенным образом. Кто сей господин?
- Вы нелестного мнения обо мне, сударь, - сказал оскорбленный драматург. - Чтобы я согласился хоть строку изменить в своей наилучшей, наилюбимейшей трагедии в угоду кому бы то ни было?! Да вы умом повредились, сударь! Никто не смеет диктовать Сумарокову, как писать трагедии!
Архаров посмотрел на сумароковский профиль. Сдается, этот человек сам верил в то, что говорил. И кабы не было между ними двумя полупьяной кабацкой беседы со всей ее хмельной искренностью - пожалуй, можно бы и поверить в столь возвышенные чувства.
- Никто в вашем отменном таланте, сударь, не сомневается. Однако желательно знать - кто был тот господин. И как он объяснял необходимость исправлений. Только ли тем, что желает поставить вашего «Самозванца» на своем домашнем театре?
- Говорю же вам - всякая моя строка уже принадлежит потомству и истории российской. Как я могу что-то менять? Побойтесь Бога, господин обер-полицмейстер!
- Вот потому мне и желательно знать, кто сей невежа и неуч, посмевший просить вас об исправлениях, - с тем Архаров достал и раскрыл найденную в снегу тетрадку.
Сумароков заглянул в протянутую тетрадь из любопытства, перелистал ее - и вдруг принялся драть в мелкие клочья. Пока Архаров отпихнул свое мощное кресло, изодранные вирши разлетелись по всему кабинету.
- Вот как должно поступать с подобными мерзостями! - кричал драматург. - Оскорблений ни от кого не потерплю, ниже от самой государыни! Она уж оскорбила меня однажды, Бог ей судья! И вы, достойный клеврет! И вы! И вас обратили в свою веру враги мои! В отставку меня отправили! Проект мой о московском театре загубили! Теперь же издевательство над наилучшими стихами моими учинили! Для чего же смерть моя медлит? Мне впору смерть призывать, сударь!
И он немедленно начал читать стихи:
- Я тленный мой состав расстроенный днесь рушу.
Земля, устроив плоть, отъемлет плоть мою,
А, от небес прияв во тленно тело душу,
Я душу небесам обратно отдаю!
Архаров, ужаснувшийся было тому, что предстоит услышать длиннейшую оду, наподобие од господина Ломоносова, был приятно удивлен краткостью сей эпиграммы.
- Угомонитесь, сударь, вы не у себя дома, а в полицейской конторе, - напомнил он драматургу и вдруг остолбенел - по щекам господина Сумарокова струились доподлинные слезы. Он утер их кружевной манжетой, всхлипнул, бросился на стул, затем - грудью на архаровский стол, и продолжил свое занятие, ткнувшись мокрым лицом в суконный рукав кафтана.
Рыданий Архаров не терпел ни в каком исполнении - ни женском, ни тем более мужском. Кулаки зачесались, чтобы у буйного драматурга уж явился настоящий повод для слез. С трудом сдержавшись, Архаров вышел из кабинета.
На ум ему пришла большая и наглая обезьяна, которую он видывал в Санкт-Петербурге в неком богатом доме. Заморскую тварь хозяева запрещали обижать, не один лакей сподобился оплеухи за то, что недостаточно любезно отнял у нее серебряный кофейник или же господский башмак. Эта обезьяна, будучи недовольна, верещала и плевалась, чем сильно развлекала гостей. Наконец она разжилась бритвой и, видевши, как сие орудие держат, бреясь, в руке люди, пошла кромсать дорогие предметы - растребушила любимое хозяйкино канапе, радостно выдрав оттуда всю начинку, а потом, спрятавшись под барский модный кафтан, приготовленный для вечернего выхода в свет, да так, что и не сразу нашли, изрезала его весь изнутри, после чего парижский кафтан можно было сразу выбрасывать. Преследуемая, она как-то выбралась на крышу, а дело было зимой. Тем ее жизнь и завершилась.
Архаров всегда полагал, что несколько хороших ударов собачьим арапником пошли бы зловредной скотине на пользу. Глядишь, присмирела бы и осталась жива…
- Шварца кликни, - велел он дежурившему у дверей Клашке Иванову. - Потом вели наш экипаж подавать.
Он так и стоял в коридоре, пока наверх из подвала не выбрался Шварц.
- Боялся повреждения Вакулиного нрава от трагических виршей, черная душа? - спросил Архаров. - Уж мог бы предупредить, какое сокровище притащили мне на беседу.
- Он все еще в кабинете, сударь? - ничему не удивляясь, полюбопытствовал Шварц. - И, статочно, все еще читает вирши?
- Ревет белугой.
- Ответил ли хоть на единый вопрос?
- И менее того! Тетрадку с трагедией исхитрился изодрать. Теперь из клочков склеивать придется.
- Не так уж сие и безумно, - заметил Шварц. - Ступайте, Николай Петрович, в канцелярию, нехорошо обер-полицмейстеру пребывать у дверей собственного кабинета на манер просителя. Сейчас я его оттуда изыму.
- Отправь его домой, Карл Иванович… да не сразу. Клашка! Коли у тебя иного дела нет, займись-ка этим страдальцем. Ты ведь знаешь, где он квартирует?
- Знаю, ваша милость.
- Бери извозчика, поезжай туда, я тебе ну хоть Максимку в помощь пришлю. Когда его в нашем экипаже домой привезут, он, статочно, или кому-то записку пошлет, или сам побежит. Вот мне и надобно знать… Ступай.
- Сейчас пешком быстрее выйдет, чем на извозчике, - сказал Клашка. - Улицы забиты, прямо обозы по ним тянутся. Верхом бы лучше…
- Экий ты разумник. А лошадь сама обратно придет? Как хочешь, так и добирайся.
Шварцу удалось утихомирить драматурга и без особых воплей о гениальности сопроводить его в экипаж. Архаров велел канцеляристам заново склеить тетрадку и, поставив в мысленном списке против фамилии «Сумароков» крестик. Взялся за следующий пункт.
А следующим пунктом была Дунька.
Уже по дороге от князя Волконского, решившего занять делом сенаторов, Архаров повеселился - Дунькин содержатель будет так занят на службе, что оставит свою молодую мартону без внимания. Глядишь, и прибежит опять!
- Сашка! - крикнул он. И услышал, как где-то на поворотом коридора ответил голос: «Коробова к его милости!»
- Амурное послание писать будем, - обрадовал он секретаря. - Балду то есть.
Он баловался - он знал, что такие записочки по-французски называются «бильеду». Саша широко улыбнулся и сел за столик.
- Бумаги подходящей нет, - заметил он. - Тут бумага требуется красивая, с золотым обрезом и надушенная.
- Ты-то где таких галантонностей нахватался? Сойдет Дуньке и простая. Стало быть, пиши так…
Архаров задумался.
- А она читать умеет? - спросил Саша.
- Там Марфа при ней, Марфа умеет. Пиши… стало быть, так…
Саша не знал, что обер-полицмейстер впервые в жизни диктует послание любовнице. А это оказалось весьма мучительным занятием. Он даже не знал, как к Дуньке обратиться, - не сударыней же ее звать!
- Стало быть, - еще раз пробормотал обер-полицмейстер. - Погоди, не пиши. Дуня, надобно встретиться… Нет, не так. Сашка, сочини сам. Что желаю ее видеть по важному делу. И пусть Никишка отнесет. И чтоб дождался ответа.
Никишка был новым приобретением - его привел на Лубянку чуть ли не за шиворот Сергей Ушаков, отняв возле Казанского собора у каких-то воинственно настроенных слепцов. Парню было лет двенадцать, и откуда он взялся, как связался с поющими душеспасительные стихи слепцами, чем их разозлил - никто не понял. Шварц произнес перед ним краткую речь о добродетели и вознаграждении, после чего Никишку приставили к делу - бегать с мелкими поручениями. Поселили его временно у того же Ушакова, снимавшего комнату с чуланом, и Архаров сам выдал два рубля на его новые портки, рубаху и что там еще потребуется.
Когда записка была отправлена, Архаров взялся за обычные свои дела - выслушивал доклады полицейских, отдавал распоряжения, были также впущены в кабинет несколько десятских, по донесениям которых архаровцы взяли и привели в подвал новых болтунов. Наконец явился Шварц и обрадовал - дело о фальшивых векселях раскрыто, к виновнику даже не пришлось применять строгих мер - Кондратий Барыгин показал ему орудия своего ремесла, растолковал их применение, и оный виновник с перепугу тут же вступил на стезю добродетели.