- Да, сударь.
- Больной слаб. Беречь следует его.
- Что с ним было, сударь?
- Сильный холод, охладил ноги, грудь в снег, лед, был опасен, слаб. Буду приходить, стучать так - три стук, пауза, два стук. Доброй ночи.
Он ушел, а Тереза осталась думать о своем странном положении и ходить за больным, чего она, кстати, вовсе не умела. Но нужда научит - да и Мишель многое запомнил из того, что с ним проделывали более опытные руки.
- Кто бы мне сказал, что я более двух месяцев проведу в постели? - удивлялся он. - Но чудом можно почесть, что я не обморозил рук, что не заснул на снегу от усталости - вряд ли бы проснулся на этом свете. Любовь моя, побудь со мной, посиди немного…
Они брались за руки, и Мишель тихо говорил о странных вещах - о Париже, Венеции, Риме, он мечтал об Италии, теплый климат которой поставит его на ноги, и в этих мечтах непременно рядом с ним присутствовала Тереза. Ей даже стало казаться, что все они сбудутся - ведь не может же Бог так долго испытывать одиночеством свое блудное дитя?…
И как раз, когда она уже поверила в это диво, поздно вечером раздался условный стук в ставню. Несколько времени спустя он повторился. Полагая, что пришел немец-доктор, Тереза спустилась вниз со свечой и отворила двери.
Вошел мужчина, также в длинной епанче, в треуголке, но лицо было другим - черты правильные и крупные, хотя уже обличающие возраст каварера - ему было никак не менее сорока лет. И он мог бы почесться красавцем не только среди своих ровесников. Одна беда - Тереза сразу узнала этого человека. Имени и прозвания она, впрочем, вспомнить не могла, один лишь титул - князь. Именно так обращался Мишель к своему товарищу по несчастью, когда они виделись в последний раз перед долгой разлукой. И тогда же он предупреждал Терезу, что кавалер сей - обманщик и предатель.
- Что вам угодно, сударь? - уже жалея, что опрометчиво отворила дверь, спросила Тереза.
- Угодно видеть господина графа, - сказал князь.
- Господин граф спит, его нельзя будить, уходите, сударь, - потребовала она. Время было позднее, но еще не полночь, и Тереза стала вспоминать - сколько же показывали часы, когда она взяла свечу и пошла вниз?
В полночь уличные фонари по всей Москве гасили. Однако был полицейский указ - чтобы обывателям, имеющим нужду в ночных хождениях по улицам, иметь с собой ручные фонари. Как и всякий указ, выполнялся он прескверно, и Архаров нарочно обязал десятских ходить по ночам, ловить бесфонарных москвичей и облагать их штрафами. Десятские же, облеченные полномочиями, могли прибежать на помощь человеку, коему после полуночи вздумалось бы кричать «караул». Тем более - здесь, на Ильинке, где владельцы и владелицы лавок просили особо присматривать за своим имуществом за разумное вознаграждение.
Тереза была готова закричать - если бы точно знать, что кто-то прибежит на помощь.
- Господин граф, я уверен, сударыня, давно уж ждет меня, - сказав это, князь отстранил Терезу и направился к лестнице с видом человека, который сильно спешит. Тереза сразу закрыла дверь и, глядя ему вслед, пыталась вспомнить нечто важное.
Это были не какие-то сведения, даже не отдельные слова - это было ощущение, владевшее ею тем летним утром, когда Мишель, забрав все ее наличные деньги, чтобы умилостивить опасного князя, исчез вместе с ним, и исчез как-то нехорошо, недостойно… сбежал, попросту говоря… да еще и через черный ход…
В тот миг ей было весьма скверно. И молодой офицер, присланный обер-полицмейстером и опоздавший всего лишь на четверть часа, застал ее именно в таком состоянии духа. Страх и стыд - вот что угнетало ее, а когда она вскрыла присланный пакет и увидела векселя графа Ховрина, выданные парижским мошенникам, эти страх и стыд вдруг показались ей нелепыми, смешными, но ненадолго…
Мишель, очевидно, все еще полагал себя должником загадочного князя. А ведь векселя эти Тереза не сожгла, как собиралась, она для чего-то их припрятала, и припрятала даже не среди ценных своих вещей, а сунула на дно небольшого сундучка, удобного в дороге, сундучок же стоял внизу, в лавке, среди прочего уложенного добра.
Совершенно забыв о том, что тогда она, взяв в руки эти проклятые векселя, просто ощутила, сколько на них налипло разнообразного вранья, несмотря на свое внезапно острое понимание правды, с ними связанной, сейчас Тереза понимала лишь одно - этот человек хочет втравить Мишеля в какие-то новые неприятности. А Мишель еще не настолько здоров, чтобы выходить из дому, куда-то ехать, чем-то заниматься.
Векселя лежали в том же коричневом конверте. Тереза вытащила его и, взяв свечу, быстро поднялась наверх.
В спальне звучала русская речь - быстрая и не совсем понятная. Тереза вошла. Князь, стоявший у постели, повернулся к ней. Горела всего одна свеча, и потому лица она не увидела - лишь очертания головы в треуголке и широких плеч, с которых спадала епанча.
- Сударь, я прошу вас оставить господина графа в покое, - по-французски, уверенная, что ее поймут, быстро сказала Тереза. - Коли он вам должен деньги, то не извольте беспокоиться - я выкупила его векселя, вот они, у меня в руке!
Поставив свечку на бюро, она достала из конверта грязноватую бумажку и показала князю, в руки не давая.
- Что это, сударыня? - по-французски же спросил он.
- Векселя, сударь. Господин граф Ховрин более ничего вам не должен. И вы не можете ему ничего приказывать. Поэтому прошу вас уйти немедленно!
- Тереза! - воскликнул Мишель.
- Ах, вот оно что! - князь перешел на русскую речь. - Вот ты как, брат Михайла Иваныч… Я, стало быть, тебя, младенца несмышленого, обыграл и через это шантаж учинил? Хорош гусь!
- Ты не понял, Горелов! - воскликнул Мишель. - Я толковал ей, что проигрался в прах…
Тут лишь он, очевидно, задумался - как могли попасть к Терезе векселя, хранившиеся в Кожевниках?
- Ты и точно проигрался в прах, да не мне, а Перрену, - напомнил князь. - И было это задолго до того, как мы в том веселом доме встретились. Тогда ты уж стал его компаньоном, Ховрин. Стало быть, я во всех твоих бедах виноват? Сколь трогательно слышать сие от господина, который месяцами живет в моем доме, которого после его нелепых затей выхаживают, как недоношенное дитя, мои слуги…
- Горелов, не я, а она носится с этими векселями, не имеющими более никакой силы! Она не поняла, Горелов!…
- Зато я понял. И слава Господу, что понял именно в сей час… Лечись, Михайла Иваныч, а нам более не по пути!
Князь устремился к двери, тяжелая епанча ударила остолбеневшую Терезу.
По лестнице простучали уверенные шаги - князь, очевидно, хорошо видел в темноте.
- Господи, какая же ты дура… - по-русски сказал Мишель. - Все, все пропало, погиб я…
Тереза уже ничего не понимала. Коли векселя не имели более значения - для чего прислал их ей обер-полцймейстер?…
- Мишель, мой дорогой… - пробормотала она, - но ты же сам называл его обманщиком, ты же сам не хотел, чтобы он предъявлял векселя твоему батюшке, ты же называл немыслимые суммы…
- Кто тебя просил вмешиваться в это дело?! - закричал Мишель по-русски. - Это не бабье дело! Какие, к черту, векселя?! Засунь их себе!…Ты все погубила, что только могла погубить! Без него я ничего не могу! Все, все погубила!… Год трудов! Для чего я чуть не замерз насмерть в этом проклятом лесу?! Дура подлая!
До сих пор Тереза ни разу не слышала, чтобы мужчина так кричал, лупя при сем кулаком по своей постели. Немудрено, что она от неожиданности и великого непонимания онемела. Он же замолчал и тихо застонал от полного отчаяния.
И тут оба услышали шаги. Кто-то поднимался по лестнице, неторопливо, уверенно.
- Князь, князь! - закричал Мишель по-русски. - Я был неправ, я виноват перед тобой, но нам не время ссориться! Прости, Христа ради! Пусть все будет по-прежнему!
- Какой я тебе князь, сударь? - спросил вошедший. - Я не князь. Коли хочешь меня уважить, зови Иваном Ивановичем.
Мягкий и благодушный голос совершенно не соотвествовал такому появлению среди ночи и без спроса. Да и сам человек никак не походил на ночного грабителя - сразу можно было понять, что он уж в годах, да и, сдается, один.
- Как ты, дядя, сюда попал? - удивился Мишель.
- Дверь внизу была открыта - что ж не войти… дико вы тут живете, и лба перекрестить не на что…
- Ты не закрыла дверь?!
Тереза хотела было ответить - он сам своими обвинениями помешал ей быстро спуститься и запереть лавку, но незваный гость заговорил снова.
- Ты, сударик, мне известен, ты графа Ховрина сынок. Давненько я тебя искал, вот и встретились…
- Сударь, это мой дом, я вас не звала… - сказала Тереза и замолчала, выронив конверт с векселями.
Гость достал из-под скромного коричневого кафтана два пистолета. А держал он их так, что даже хозяйка модной лавки поняла - стрелять обучен и при нужде - не побоится.
- Сядь, сударыня, к любовнику своему на постель, - отчетливо произнес этот Иван Иванович. - Ты, сказывали, и по-русски славно разумеешь. Коли чего не поймешь - спрашивай, вдругорядь повторю. Э?
- Какого черта! - воскликнул Мишель. - Коли ты грабитель, так тут ничего для тебя ценного нет. Денег ровно столько, чтобы на неделю житья хватило, коли угодно - забирай их, дядя, и проваливай в тартарары! Дай ему денег, Тереза, и пусть убирается.
- Денег я тебе, сударик, и сам дать горазд. А пришел потолковать о деле. Глядишь, сговоримся. Ты на пистоли мои не гляди - без особой нужды стрелять не стану. А просто иначе ты меня слушать не пожелаешь - вот я их с собой и взял.
- Так ты от кого-то послан? - спросил Мишель.
- Сам от себя я послан.
Лицо странного гостя освещено было плохо - он, видать, сам об этом заботился, избегая попадать в круги света от горящих свечек, одной - на бюро, другой - на табурете у Мишелева изголовья. Однако Тереза вгляделась в его лицо - лицо порядком пожившего человека со странной формы носом - словно бы наскоро слепленным из темного крутого теста. И лицо ей не понравилось.