После попытки отравления до меня стало доходить, что эффект стрекозы – штука весьма непредсказуемая даже сейчас, хотя времени прошло всего ничего.
Да, суд над Шуйскими вновь состоялся, и вроде бы с тем же приговором и тем же конечным результатом, хотя я и тут затруднялся сказать точно, ибо не знал наверняка, но кто поведает, как оно сложится в дальнейшем?
К тому же братьев-бояр судили в тот раз не за отравление, а за что-то иное, и, насколько мне помнится, в той, так сказать, официальной истории покушение на Дмитрия случилось аж год спустя после его прибытия в Москву, а тут почти сразу.
А ведь эта «стрекоза» только-только начинает набирать силу, и чего теперь от нее ожидать – неведомо.
Говоря языком математики, добавленный мною в уравнение политической жизни Руси икс, да еще столь увесистый, как царевич, напрочь перечеркивал прежний ответ, который теперь предстояло искать заново.
Наблюдая сейчас за Федором, я лишь одно мог сказать более или менее определенно – главное решение относительно добровольной уступки власти было правильным.
Нет, если бы я появился у него хотя бы в начале или, на худой конец, в середине мая, кто знает, хотя и тут все спорно – слишком давил бы на него авторитет старых советников вроде Семена Никитича и в особенности матери – Марии Григорьевны.
А уж пытаться отстоять династию Годуновых, начав с того дня, когда их едва не убили, нечего было и думать. Тем самым я лишь погубил бы и себя, и их семью, вот и все.
Моему ученику сейчас куда нужнее Кострома и все, что восточнее нее, – пусть учится хозяйствовать и править, а там поглядим...
В конце концов, даже если предположить, что удачное покушение на Дмитрия состоится гораздо раньше, то есть в наше отсутствие, быстренько выкрикнуть иного царя у заговорщиков навряд ли получится.
Слишком хорошую память оставлял о себе престолоблюститель, если не считать коротенького эпизода с отравлением, в котором его удалось обвинить, да и то лишь на непродолжительное время – уже через пару дней слухи совершенно изменили интонацию.
Сейчас если что и случится, то новому правителю, кто бы он ни был – Шуйский, Мстиславский, Голицын, придется ой как несладко, и тогда можно будет повторить поход Дмитрия, причем с громадными шансами на успех, ибо законный наследник идет против подлых убийц и узурпаторов.
Пока же...
– Кажется, еще кто-то из древних римлян учил, что leve fit, quod bene fertur, onus[44], – слабо улыбнулся мне Федор.
Я согласно кивнул и твердым голосом ответил:
– Non, si male nunс, et olim sic erit. Perfer et obdura, labor hic tibi proderit olim[45], а если следовать лаконичным спартанцам, то добавлю всего два слова – oportet vivere[46].
Федор молча кивнул, еще раз долго и пристально посмотрел на высокие золоченые купола московских церквей, после чего заверил меня:
– Не надобно утешать. Я ведь и так понимаю – vae victis[47].
– Кажется, совсем недавно, и месяца не прошло, мною было обещано тебе совсем иное – vae victoribus[48], и от своих слов я отрекаться не собираюсь, – жестко произнес я.
– Post tenebras spero lucem[49], – вздохнул мой ученик.
– И правильно делаешь, – поддержал я его, делая вид, что не обращаю внимания на унылый вид царевича, вступающий в явное противоречие с его же словами. – Кто ведает, forsan et haec olim meminisse juvabit[50], ибо jucunda memoria est praetertorum malorum[51]. А пока поступай согласно совету античных стоиков: «Durate et vosmet rebus servante secundis»[52].
– Ты еще скажи: quid brevi fortes jaculamur aevo multa?[53]
– И скажу, – после некоторой заминки заявил я.
Честно говоря, что именно он предложил мне сказать, я не понял. Все-таки краткий латинский спецкурс, пускай и университета двадцать первого века – это одно, а учителя Федора – совсем иное и куда круче.
К тому же я всегда говорил, что мой ученик очень способный парень, особенно касаемо голой теории вроде иностранных языков.
Зато мне стало понятно иное – надо заканчивать с латынью. Не зря я, как чувствовал, и раньше старался почти не употреблять ее в беседах с царевичем.
Правда, показывать свое незнание тоже не хотелось – как ни крути, а принижает мой учительский авторитет, потому и согласился, но... сразу закруглился:
– Знаешь, государь, со мной по возможности старайся избегать латыни. Что-то устал я от нее... после общения с Дмитрием Иоанновичем. – И тут же поменял щекотливую тему, напомнив: – Кстати, тебе сейчас было бы лучше всего подумать совсем об ином, ибо мы еще не забрали из Москвы твою сестру.
– А что с нею может приключиться? – мгновенно обеспокоился Годунов и испуганно уставился на меня. – Ты же вроде бы все предусмотрел...
Вот и чудненько. Лучше пусть в пути тревожится за сестру, чем станет попусту растравлять свои душевные раны.
– Скорее всего, ничего, – пожал плечами я. – Но предусмотреть все невозможно, ибо жизнь наполнена случайностями, в том числе и непредвиденными. – Однако закончил бодро: – Не прощаюсь с тобой, но ненадолго расстаюсь. Думаю, что через десяток дней мы вновь увидимся, только уже в Костроме.
Странно, но самому мне почему-то в это не верилось, особенно касаемо сроков. Будто я уже тогда предвидел, что...
Впрочем, приключения и происшествия начались не сразу, да и то первое из них было больше забавным, чем досадным.
Случилось оно ближе к вечеру первого дня, начавшись с истошного визга Акульки, которая панически боялась крыс и прочих грызунов и теперь вопила, что здоровенная тварь примостилась именно под ее постелью в каютке.
Разобрались довольно-таки быстро, и спустя пару минут я уже вытащил на свет божий спрятавшегося там мальчишку-альбиноса, которого, помнится, несмотря на все его умоляющие взгляды, оставил в своем тереме.
Ну и что теперь делать с этим бесенком? Пришлось махнуть рукой и оставить на струге.
А вот короткое путешествие Ксении до излучины Москвы-реки ничем не омрачилось.
Не покусилась на их беззащитный возок лихая ватага разбойников, а вместо них всего в двух верстах от Арбатских ворот их ожидала куда более приятная встреча с ватагой из десятка еще более лихих, но моих ратников из числа бродячих спецназовцев.
Липовые нищие и монахи, столь же липовые купцы и ремесленники извлекли сабли с пищалями-ручницами и арбалетами и зорко бдили весь оставшийся путь, чтоб, как говорится, ни один волос...
Он и не упал, так что ее недолгая дорожка через десяток верст столь же благополучно завершилась у речного берега, где уже поджидал возок мой струг.
Перед кучером таиться нужды не было, так как на козлах, как я и обещал Федору, сидел один из бродячих спецназовцев, представленный мною матушке игуменье как холоп, не желающий уезжать из столицы, а потому оставляемый ей во временное услужение.
Здесь же, на бережку, я произвел с игуменьей окончательный расчет, выложив помимо дарственной грамотки на свое подворье еще и кучу серебра – сто рублей.
Спустя полчаса возок, перешедший в собственность обители и по-прежнему сопровождаемый моими бродячими спецназовцами, уже направился далее к Новодевичьему монастырю. Чтобы соблюсти достоверность легенды, мать Аполлинария должна была, договорившись с местной игуменьей, оставить в нем весьма приличный вклад – еще одна сотня – за одну из своих монахинь.
Ну а наш струг медленно отчалил, двинувшись вверх по течению.
Плыли довольно-таки споро – на веслах сидели мои ратники, а они – народ тренированный. К тому же весел было только десять пар, так что на каждое имелся свой сменщик.
Федору я тоже оставил людей в качестве охраны, причем гораздо больше, чем себе, примерно две трети, посчитав, что мне для одного струга за глаза хватит и сорока человек.
Более того, опасаясь за царевича, я отдал ему и сотника Кропота, и командира спецназовцев Вяху Засада. У последнего, правда, в распоряжении имелся лишь десяток – второй поехал со мной, но была надежда, что должно хватить.
Вдобавок помимо них Дмитрий, как я и предугадал, дал все-таки Федору казаков, причем благодаря моим стараниям возглавил их тот, кто, по мнению государя, больше всего меня не любил, то есть атаман Тимофей Шаров.
Словом, ратных сил у моего ученика предостаточно – хоть за это можно было быть спокойным.
Мне же вполне хватало и бывшего десятника Самохи, которому я вручил бразды правления, назначив его полусотником.
Учитывая, что компания подобралась «своя», царевне было раздолье – таиться ни от кого не надо, так что она поначалу просто порхала по стругу, счастливая и довольная тем, что все благополучно закончилось.
К тому же такое путешествие вообще было для нее в диковину, и весь первый день она, словно обычная девчонка, позабыв обо всем на свете, то и дело перебегала с одного борта струга на другой, любуясь живописными берегами.
Но вот что удивительно – глаза ее блестели лишь при обзоре природы, а вот стоило ей посмотреть на меня, как они сразу переставали лучиться радостью, и по лицу царевны словно пробегала какая-то тень.
Не то чтобы она хмурилась, но впадала в некую задумчивость, и хоть ее взор и был по-прежнему устремлен куда-то вдаль, но сомневаюсь, что в эти мгновения Ксения продолжала любоваться красотами реки и окружающей природой.
А еще она, как я успел заметить, явно избегала меня. Стоило подойти к одному борту, как Ксения, покосившись на меня, переходила на другую сторону.