ножества людей, а ложь, напротив, сохранит им жизнь, то лучше сказать последнее.
Да, грех, причем сознательный, но разве ради спасения жизни десятков православных...
Однако священник продолжал молчать, колеблясь в своем решении, и тогда я пошел на компромисс, попросив лишь об одном – если мои слова прозвучат не совсем внятно и он их не расслышит до конца, то подтвердить хотя бы истинность того, что донесется до его уха.
Иначе если отец Антоний станет переспрашивать, то у тех, с кем я буду говорить, запросто может создасться впечатление, будто священник колеблется с ответом, и вывод последует самый печальный.
В смысле, для нас.
Тогда я еще не знал, что мне придется соврать, но все равно был уверен, что совсем без лжи не обойтись, потому и подстраховался, так сказать, заранее освятив свое вранье.
Полностью мой вопрос для отца Антония прозвучал так:
– Подтверди, отче, что Ксения Борисовна находится тут и по доброй воле со мной обвенчана! – Вот только последнее слово я произнес куда тише, чем все прочие, так что он его навряд ли расслышал.
Во всяком случае, кивал он весьма уверенно, а вдобавок еще и перекрестился, поэтому бородачи вновь переглянулись, не зная, как им теперь быть.
Думаю, в какой-то мере их смущал и огонь, полыхавший вокруг струга.
Получалось, что лезть к нам придется только по двум прибрежным водяным полоскам, а это означало, что должной скорости при налете не выйдет – вода затормозит.
Опять же и атаковать, вытянувшись в колонну по одному или по двое, совсем не то, что навалиться всей гурьбой, а больше чем по двое выйдет навряд ли. От силы по трое, да и то третий конь, который дальше всех от берега, уйдет уже по брюхо – я не поленился замерить глубину у берега, прикидывая предстоящий бой и стараясь предусмотреть все возможное.
Не исключено, что еще немного, и я сумел бы окончательно переломить ход беседы в свою пользу, тем самым выиграв спасительные полчаса, но в этот самый миг случилось непредвиденное.
Глава 16А я с улыбкой загнанного зверя...
– Да чего ты с ним рассусоливаешь?! – еще издали истошно заорал во всю глотку неожиданно появившийся на крутом косогорье нарядный всадник.
Этого я узнал сразу же еще тогда, когда он вместе со мной сопровождал Дмитрия в Москву, – все-таки его мне доводилось лупить дважды, так что ошибки быть не могло – Никитка Голицын.
Всадник меж тем пришпорил коня и, не обращая внимания на крутизну, стал стремительно спускаться, продолжая все так же истошно вопить:
– Два раза ушел, на третий никуда не денешься!
Мне немедленно припомнилась палатка Бучинского и тупой, обессиленный скрежет арбалетной стрелы, чиркнувшей по металлической пластине подаренного Серьгой юшмана.
А еще теплый летний вечер у реки, костер и беспомощно заваливающийся набок Басманов.
Теперь понятно, чья работа.
Ладно, пацан, я тоже два раза лишь пожурил тебя, а теперь спуску не дам.
Однако сдергивать шапку с головы – условный знак для стрельбы в цель – медлил, еще надеясь, что стоящая передо мной троица образумит зарвавшегося щенка. К тому же и время-то работало на меня – только десять ратников, выставив пищали, стояли в полной боевой готовности, а остальное уже переворачивали струг.
Скорее же, скорее!
Словом, я упустил подходящий момент, а через секунду стало поздно – на берегу с правого бока неожиданно вынырнули из-за поворота всадники, которые с саблями наголо во весь опор неслись на моих ребят.
Я отчаянно закричал, указывая им на атакующих.
Те послушно повернулись и тут же открыли стрельбу, а на меня в это время сверху прыгнул один из бородачей, решивший, что арбалетчикам теперь уже не до них, и вознамерившийся под шумок разгорающегося боя геройски пленить меня.
Удержаться на ногах у меня не получилось, и мы покатились вместе с Плетнем вниз по косогору чуть ли не до самой реки.
Усачу-бородачу не повезло дважды. Во-первых, он переоценил свои силы, связавшись со мной, а во-вторых, когда мы оказались на относительно ровном месте, то я был наверху, правда, лежал на своем противнике спиной – так вышло, и тот продолжал держать меня, обхватив и не давая пошевелить руками.
Хватка у него была качественная, вырываться нечего и думать, да я и не пытался, вместо этого с силой ударив его несколько раз затылком в лицо, после чего он застонал и обмяк.
Второй, который Митрофан, тоже не успел. Он еще подъезжал ко мне, обнажив саблю, а я уже был на ногах, поэтому достать меня прямо с седла не получилось – я увернулся, но сделал вид, что оступился.
Он сразу замахнулся еще раз, уверенный в своей безнаказанности. Сабли-то у меня не имелось, ведь я шел на переговоры, а потому был почти без оружия – засапожник не в счет. Однако ударить Акундиныч не успел, взвыв от жгучей боли, – песок в глазах и впрямь штука неприятная.
Я даже не стал его убивать, благодарный за саблю, которую он столь любезно мне подарил, отбросив почти к моим ногам, но подобрать ее не удалось, ибо вмешался сопляк.
Последний из троицы переговорщиков почти достал меня своим клинком, но «почти» не считается, зато я сработал наверняка. Причем для надежности не стал колоть засапожником в корпус, еще во время беседы подметив у него поддетую под кафтаном кольчугу, а полоснул по ноге, но зато именно так, как в свое время, еще в Путивле, учил меня ясновельможный пан Михай Огоньчик, а также казак Гуляй, то есть почти у паха.
Бедро Шереметева сразу окрасилось темно-красным, и с него не закапало – тонким ручейком полилось на землю, а сам Иван Петрович, жалобно скривив лицо, неподвижно застыл, растерянно уставившись на свою рану – не иначе как еще не успел почувствовать боли.
Но разглядывать его мне было некогда. Там в нескольких десятках метров от меня вовсю дрались мои гвардейцы, и потому я, быстро подняв лежащую неподалеку саблю, поспешил к ним.
– И-и-и, – донесся до моего уха жалобный скулеж, когда я пробегал мимо сопляка, который успел кулем свалиться на землю, и как неисправимый гуманист счел своим долгом хоть как-то его утешить, бросив на ходу:
– Зато через час у тебя насморк пройдет... совсем. – И прибавил скорость, уже на бегу прикидывая, где именно встать, чтоб помочь ребятам удержать тоненькую цепочку строя.
Однако сразу присоединиться к своим гвардейцам у меня не получилось. Словно из-под земли вырос Никитка Голицын, про которого я совсем забыл. Зато он про меня помнил хорошо.
Рубанул он от души – если б я не увернулся, то, как знать, мой юшман мог и не выдержать, но я, выбросив обе руки вперед, кубарем прокатился под конским брюхом и несколько опешил – лошадь тут же, жалобно всхрапнув, осела на задние ноги.
Скорее всего, я в полете, сам о том не думая, достал одну из них или обе своей саблей, которую, чтобы не пораниться при прыжке, выставил в сторону.
Обалдевший Никитка, вместо того чтоб быстро соскочить, изо всех сил пытался удержаться в седле, туго натягивая поводья и от этого еще сильнее заваливаясь вместе с конем набок.
Не воспользоваться таким удобным случаем – дураком надо быть, и я постарался выжать из него по максимуму, подскочив к мальчишке и что есть мочи звезданув его по затылку.
Ага, так и есть, потерял сознание.
Ах ты моя спящая красавица!
Теперь осталось бесцеремонно вытащить обмякшее тело из седла и, ухватив за шиворот, быстренько взвалить себе на плечо.
Расчет был простой, как и на царском дворе. Если один сопляк возглавлял свору своих холопов, то и второй тоже должен быть командиром у своих.
Оружие они, конечно, не сложат – Русь не голливудское кино. Но хоть отойдут подальше из страха, что я перережу глотку сыну боярина, а то как бы и не первенцу, жизнь которого дороже вдвойне.
– Не замай, – рявкнул я на подлетевшего ко мне всадника, – а то убьешь княжича! – И, видя, что тот продолжает гарцевать подле, пригрозил, размахивая засапожником: – Только замахнись, и я его сам прирежу.
Кое-как перекинув тело в струг – борта-то из-за царевны специально наращивали, я залез следом и, прижав его к нашей куцей мачте, которой мы так и не воспользовались из-за отсутствия попутного ветра, заорал во всю глотку:
– Я убью его!
Теперь выдержать паузу и вновь повторить, но уже с добавкой:
– Назад, или я убью его!
Так, вроде бы утихомириваются. И сразу отлегло от сердца, потому что по логике, если бы и третий мой вопль не возымел должного эффекта, мне и впрямь надлежало его...
Конечно, как человек он дрянь – порядочный не станет подкрадываться из-за угла и стрелять в спину. Да и сейчас он спутал мне все карты, но...
И все же, и все же...
Кое-что за время пребывания здесь мною уже усвоено, и довольно-таки неплохо, так что убивать я научился и испытывать при этом угрызения совести давно перестал. Но вот искусством полоснуть по беззащитной глотке, да еще вдобавок пацана – ну пускай юношу, который по годам даже старше Федора Годунова, хотя и ненамного, – я пока не овладел.
Увы мне.
Однако получилось только перевести дух, да и то ненадолго, потому что там сбоку, откуда я прибежал, сейчас спешилось не меньше двух десятков всадников и эхом донеслось протяжно-унылое: «Уби-или-и!»
Получается, я поставил Ивану Петровичу точный диагноз – насморк у него прошел даже раньше указанного мною времени.
Совсем прошел.
Окончательно.
Вот только лучше бы мой прогноз оказался неправильным, потому что один из стоящих близ усопшего боярского сына уже взобрался в седло и повелительно указал всем прочим на струг.
Что ж, и тут все правильно – око за око, кровь за кровь... Хотя, блин, а почему мы, собственно говоря, еще здесь?
Я подскочил к Травню, которого, как наиболее опытного в речном судоходстве, еще до переговоров приказал в бой не пускать, а держать в последней линии, то есть на самом струге.
– Этого, – я небрежно ткнул носком сапога в валявшегося Никитку, – привязать к мачте и неотлучно стоять подле него с ножом. Если все-таки налетят – убивай. – И сразу же к остальным, что на берегу: – На первый-второй рассчитайсь!