А как иначе аккуратно, строго через одного проредить строй, чтоб сохранить тоненький ободок, готовый вот-вот порваться?
Мои гвардейцы обалдело переглянулись, но привычка – вещь великая, а потому выполнили хорошо знакомую им по учебе команду. Едва они закончили, как я скомандовал:
– Первые номера остаются, вторым выйти из строя и спустить струг на воду! – И поспешил к тем, кто остался держать оборону.
Вообще-то рыцарю полагается неотступно находиться возле дамы, но в такой заварушке не до галантерейного, черт возьми, обхождения, тем более что все женщины вместе с Архипушкой были уже далеко, чуть ли не на середине реки и как бы не ближе к противоположному берегу, изначально находясь под защитой двоих ратников.
– Огонь гаснет! – напомнил я, занимая место в строю и с досадой глядя на прогорающие дрова. – Надо бы подкинуть, Самоха!
– Кончились, – бросил он, даже не поворачиваясь и продолжая сноровисто орудовать бердышом, тыча острием древка в конские морды и не давая до себя дотянуться.
Та-ак, получается, придется забираться на струг, потому что весь полукруг нам не удержать. Самые бедовые и без того пытались его преодолеть уже сейчас, ухитряясь заставить лошадь прыгнуть через огонь, а что будет через несколько минут?
– Пошло! – радостно закричали сзади, и тут же раздался истошный мальчишеский крик.
У меня екнуло сердце. Вопль-то исходил от альбиноса, а он должен сидеть в лодке, значит...
Обернулся – так и есть, беда, но не в лодке.
Позже узнал, что, оказывается, Архипушка в самый последний момент при загрузке выскользнул из рук Акульки и пулей рванул к ратникам. Пробовали поймать, но куда там – проворен, бесенок. Пришлось махнуть рукой и отчаливать вшестером.
Кричал же он потому, что Травень не успел связать Голицына – княжич очнулся раньше и первым делом кинулся на ратника.
Высокий борт мешал разглядеть, что там происходит, поскольку они, сцепившись, тут же повалились на палубу, и сейчас, судя по тяжелым, глухим ударам, кто-то явно вколачивал чью-то голову в доски палубы, вот только кто и чью?
– Дубец! – рявкнул я и кивнул на струг, корма которого уже колыхалась, но нос так и не удавалось стащить с мягкого речного песка.
Тот неохотно кивнул, выскользнув из строя по направлению к стругу, и почти сразу же раздался новый истошный вопль:
– Убили! Отца Антония убили!
И новый рев, на сей раз со стороны отступившей в сторону ватаги:
– Убили!
– Бей!
– А-а-а!
– Всем в струг! – скомандовал я, уже представляя, что в нем увижу, и ожидания сбылись точь-в-точь, включая самые тягостные.
На палубе лежал мертвый Травень, рядом священник с окровавленной головой, которому прямо на живот, словно вымаливая прощение, преклонил голову Никитка Голицын с болтом в груди, и чуть поодаль бледный Архипушка с разряженным арбалетом.
Дубец виновато смотрел на меня, разводя руками, – мол, не успел я.
Жаль, конечно, что все так вышло, – этот боярский сынок куда ценнее был бы для нас в качестве заложника, ну да теперь ничего не попишешь, и я досадливо отмахнулся, одобрительно хлопнув по плечу альбиноса, выводя из оцепенения:
– Молодчина, парень, а собаке собачья смерть. – Предупредив: – Гляди не высовывайся.
Оборону на струге мы заняли по всем правилам, но пришлось тяжко, хотя нет – это слово тут мелковато, а вот каким заменить – не знаю.
Зато точно знаю другое – без гитары мы бы не выстояли. Это железно.
Нет, речь идет не том, что я ринулся в каюту, схватил ее, и вдохновленные моим пением ратники принялись крушить всех и вся.
Еще раз повторюсь, дело происходит на Руси, а не в Голливуде.
Однако гитара действительно помогла, только раньше, потому что сейчас, хоть она и продолжала лежать в футляре, а тот в каюте, но парни пели сами – каждый свое, что ему больше всего запомнилось, понравилось, полюбилось, забралось в душу.
Мотив не соблюдался, да, собственно говоря, и пением это назвать можно было лишь условно. Скорее они просто произносили строки, правда, с душой. Не знаю, стали бы они петь сами по своей инициативе, но раз так распорядился воевода, который зря не прикажет, – надо выполнять.
Для чего я велел им это?
Тут сразу два плюса.
Во-первых, связь. Ослабел голос у соседа слева или затих совсем – это сигнал, чтоб ты пришел ему на выручку, и одновременно предупреждение самому: теперь могут напасть и слева.
Во-вторых, песня действительно вдохновляет воина. В том числе и в бою. Это я знаю точно.
Да, не всякая, а выборочно, так ведь я и не приказывал исполнять какую-то конкретную – которая в душу запала, ту и пой.
Да и про свои «гитарные» ничего не говорил – вдруг кому-то вообще не запомнилось ни одной строки. Но, как ни удивительно, исполняли только то, что я пел им в эти три вечера. Незнакомых мне не было ни одной.
– И когда рядом рухнет израненный друг, – хрипло выплевывал из себя стоящий слева Ждан, – и над первой потерей ты взвоешь, скорбя, – и снова взгляд на тело убитого Травня, с которым он был так дружен, – и когда ты без кожи останешься вдруг...
– А крысы пусть уходят с корабля! Они мешают схватке бесшабашной! – Это уже справа от меня Самоха, которому не далее как вчера я напророчил судьбу первого русского адмирала, после чего и исполнил «Корсара», только заменив кольт на саблю.
– Погляди, как их ли... ца гру... бы, – с запинкой выговорил и умолк голос Ждана, неловко оседающего набок, словно устал и собрался прилечь поспать.
– И всегда позади воронье... – подхватил я, но дальше, про гробы, не стал.
Вместо этого я не глядя ухватил на ощупь сунутый мне сзади в руку взведенный арбалет, разрядил его в чью-то рожу и похвалил:
– Молодец, Архипушка, этого тоже запиши на свой счет.
Мальчишка-альбинос действительно настолько здорово мне помогал, что я даже не стал бранить его за непослушание – в бою не до того. Да и бесполезно, честно говоря, – тот все равно не послушался.
Всего стрелков-снайперов, которым я еще перед переговорами запретил вступать без крайней нужды в рубку на саблях, было пятеро, из коих одного убили, пока они пытались столкнуть струг на воду.
Остальные четверо, поровну поделив борта и участки, метались каждый по своему сектору, заряжая и всаживая очередной болт в упорно лезущие к нам рожи.
Так вот, мне приходилось легче всего именно потому, что нашелся и пятый заряжающий – Архипушка. Не зря я его от нечего делать научил, пока мы плыли, этому нехитрому делу, и теперь примерно два или даже три раза в минуту – поди посчитай – я мог всадить стрелу в какую-нибудь озверело оскаленную морду.
Причем подавал он их мне весьма удобно, даже не было нужды поворачиваться: сразу на ощупь схватил и тут же чпок – уноси готовенького.
Вдали, на носу струга, тоже цитировали: кто звонко, кто хрипло, а кто уже со стоном – не иначе как подранили. Что за строки – не понять, да и некогда прислушиваться.
Разве лишь один голос доносился до нас очень отчетливо, да и немудрено – Одинец всегда отличался могучим, далеко не юношеским басом.
Странно, что даже он цитировал именно то, что исполнял я.
Странно, потому что парень, когда дело заходило о книжной учебе, всегда жаловался на дырявую память и до сих пор еле-еле читал по складам, да и то с черепашьей скоростью три слова в минуту.
Если бы не это, он давно был бы в спецназе, как и просился, – заветная мечта, но я медлил, надеясь, что такой мощный стимул вдохновит его на учебу.
Так что ж, получается, память у парня ни при чем – эвон как выводит. Правда, не совсем точно, иногда меняет слова, но смысл один к одному:
– А душу укрепляет наша вера, и два клинка, как проклятое счастье![58]
Но тут же песня прервалась, и после паузы Одинец тревожно окликнул:
– Гавря. Эй, Гавря! – И отчаянно взревел: – Га-ав-ря-а!
Ну да, веселого тонкого голоса, отчего-то певшего про зимушку-зиму и как она «снежки солила в березовой кадушке», и впрямь не стало слышно.
Понятно. Еще один погиб.
Сам-то хоть жив?
Но повернуть голову в его сторону не успел – вновь раздалась, но уже не песня, а утробный рев, в который вкрапливалось смачное хэканье:
– И друг за другом... хэк!.. уходили в небыль, вписав... хэк!.. в судьбу багровый росчерк стали... хэк!
Но через минуту голос его стал заметно тише. Я обернулся – так и есть. Парень уже весь в крови, но еще рубится, хотя и туго ему – на носу самое пекло, поскольку он ближе всего к берегу, да и залезать удобно – именно на нем стоит на песке наша струг, так что не шатает, как на корме.
– Я туда, – бросил я на ходу Самохе и поспешил на нос.
Не успел добежать, как рухнул еще один гвардеец, справа от Одинца, и тот остался в полукружье врагов, чем-то в этот миг и впрямь напоминая вепря-одинца, затравленно отбивающегося от злобной собачьей стаи, все лезущей и лезущей через борт.
– А я с улыбкой загнанного зверя, отброшу щит на стертые ступени... – взревел он с новой силой и впрямь откинул его, орудуя одновременно двумя саблями.
– Пусть подождет тебя еще минуту страна забвенья, мрака и печали, – бодро подхватил я, вставая рядом и разряжая арбалет в чью-то бородатую рожу.
Одинец радостно оскалился и завопил с новой силой:
– Остатком жизни смерть неся кому-то, вхожу в последний бой с двумя сабля́ми!
– Подожди про остаток – ты уже включен мною в спецназ, а им просто так помирать нельзя! – крикнул я. – Не положено.
– Как?! – радостно ахнул он, на секунду даже опустил руки, тут же пропустив колющий удар – без того красный кафтан сразу потемнел.
– Еще пропустишь, выкину обратно! – свирепо заверил я.
Но он пропустил – не мог не пропустить, уж слишком их было много.
Единственное, что я мог сделать, это не дать его добить.
– Волки мы, хороша наша волчья жизнь! – заорал я, стоя над телом Одинца и поклявшись в душе, что отсюда нипочем не сойду. – Вы ж собаки, и смерть вам собачья!