– Понимаю, – кивнул я.
– Ничего-то ты не понимаешь, – невесело усмехнулась она, продолжая ерошить мои волосы. – Ох, как я в ту пору обревелась – ведь батюшка мне ничего не сказывал, как оно на самом деле им задумано. А тут Квентин, да такой же, как я, разнесчастный, токмо по-иному, вот меня жаль и разобрала. Ежели бы батюшка тогда свой умысел предо мной разложил, все инако сложилось бы... – вздохнула она.
– А как он умыслил? – заинтересовался я, и Ксения продолжила свой рассказ.
Что до самого крещения, то оно, разумеется, состоялось бы, но моими крестными стали бы не Годуновы, точнее, только один из них.
Сейчас это смешно звучит, но мне в отцы царь наметил не кого иного, как думного боярина и главу Аптечного приказа Семена Никитича Годунова. В крестные же матери мне предназначалась... мать князя Дмитрия Пожарского.
Нет, не того по прозвищу Лопата, с которым мы подрались в Малой Бронной слободе, а иного, его дальнего родича, который будущий герой второго народного ополчения. Будучи в ту пору верховой, то есть самой главной боярыней у Марии Григорьевны, она занимала очень высокое положение, так что вполне годилась для крестной матери жениха царевны.
Вот уж воистину мир тесен.
Ксению же и себя самого Годунов-старший объявил поначалу, чтобы беспрепятственно ввести меня в свой семейный круг, не вызывая ни слухов, ни сплетен, ну и заодно обойтись без ворчания своей супруги.
Понятное дело, что самому Борису Федоровичу Мария Григорьевна навряд ли что скажет, но на мне вполне может отыграться по полной программе в первый же вечер, а ему хотелось без сучка и задоринки, и расчет его был на то, что с будущим крестником царя она поведет себя совсем иначе, а дальше – в этом Годунов был уверен – князь Мак-Альпин сумеет и заговорить ее, и обворожить, и завлечь.
Более того, именно с этой целью он сразу после моего приезда организовал предварительные смотрины, приведя супругу к решетке во время моего очередного урока с царевичем.
Правда, тут успеха он не добился. Единственным результатом посещения, да и то негативным, стала ликвидация этой решетки по настоятельной просьбе царицы, заявившей, что больно этот философ говорлив да пригож и как бы старой беды да не приключилось по новой.
Борис Федорович подумал-подумал и решил, что Мария Григорьевна права, но только в другом – вдруг Ксении помимо меня глянется еще кто-нибудь из учителей царевича. Получалось, и впрямь лучше от греха замуровать отверстие в стене – так-то оно надежнее.
А что царевна меня не увидит – беда невелика. Пройдет всего несколько дней, и она воочию сможет лицезреть меня за своим столом.
Однако затянувшееся пребывание на Руси самозванца беспокоило Бориса Федоровича все сильнее и сильнее, и потому он дал добро на мое путешествие в Путивль.
Но даже при этом он – ну и слепец же я! – больше думал не о том, что я и впрямь сумею выкрасть свидетеля обращения Дмитрия в католицизм, но в первую очередь совсем о другом.
Расчет опять-таки был на перспективу – это мое героическое деяние станет отличным поводом возвеличить меня, дабы потом ни один поганый язык не ляпнул, что царь, отчаявшись найти для дочери достойного жениха, выбрал для Ксении Борисовны какого-то задрипанного учителя царевича.
Но добро-то он дал, а сам меж тем продолжал колебаться, понимая, насколько это опасно, и гадая, стоит ли отпускать меня, подвергая такому риску.
Да и отменил он мою поездку вовсе не из-за победы царских войск под Добрыничами. Просто это событие совпало с его окончательным решением, принятым буквально накануне, что опасность чересчур велика, а потому это мое путешествие ни к чему.
– Ежели бы решетку не убрали, я-то сразу бы учуяла, что ты задумал. Это Феденьке моему по молодости невдомек было, а у меня всю ту ночь сердечко стукало, беду пророча... А уж как я радовалась, когда ты опосля гонца прислал... Думала, совсем чуток осталось и сызнова увижу я добра молодца князя Мак-Альпина...
Оказывается, Борис Федорович так обрадовался моей весточке, что тут же принялся мудрить дальше относительно моего возвышения и даже Басманова осыпал наградами именно из-за... меня.
Расчет был прост. Дескать, раз он воздаст такие почести воеводе, который всего-навсего отсиделся за стенами одного из городов, то вполне естественным будет, коли он для меня увеличит награду вдесятеро.
– Слушай, и это все он рассказал тебе на смертном одре? – удивился я.
– Нет, – пояснила Ксения. – Денька через три опосля того, как весточку от тебя получил. Тогда-то он и повинился предо мной. Так и поведал: «Не серчай, доченька. Хотелось как лучше, ан вишь, затянул чуток». Ну а далее обсказал, что да как умышлял. А уж в конце, когда мы с ним поплакали дружно, он обнадежил. Мол, не печалься – скоро уж. Про скоро – это он о твоем возвращении говорил, а получилось о смертушке своей. А на одре...
Да-а, вот уж никогда бы не подумал, что все его последние мысли будут связаны не только с детьми, но и... со мною, о чем он впрямую сказал Федору перед своей кончиной:
– Князь Мак-Альпин вернется – токмо ему одному верь и все, что ни насоветует, исполняй, а он худого не измыслит. А коль кто будет наговаривать тебе на него – сразу отвергай, а наушника, не мешкая ни часу, тут же в опалу али на плаху. И ежели князь присватается к Ксюше, сей же миг согласие давай, даже ради прилику не медли.
Дочери тоже сказал открытым текстом:
– Все ведаю про тебя и про него. Не суждено мне на свадебке твоей поплясать, но верь – я и с горних высот ее угляжу, лишь бы она побыстрей случилась. А мое благословение даю тебе ныне же. И поверь, касатушка, лучше мужа тебе вовек не сыскать, хошь всю землю обойди. Он у тебя один всех заморских королевичей стоит.
– Зато опосля все наперекосяк пошло... – вздохнула Ксения. – Енто ведь Семен Никитич в темницу тебя не просто упек, а из страха. Федя-то простодушен, вот и вопрошал его чуть ли не кажный день о тебе. Мол, неужто так и ничего не удалось разузнать. Потому и спужался боярин. Решил, стоит тебе появиться, как он сам не нужон станет, потому и задумал избавиться. А уж далее, когда ты объявился... – и замолчала.
– Я что-то сделал не так?
– Вот ведь как чудно человечек устроен, – вздохнула она. – Когда ждала, казалось, боле ничего не надобно. Узреть токмо, и все. А появился ты, и мне уж этого мало. Напрасно, выходит, батюшка сказывал на смертном одре, что стоит тебе меня разок увидеть, и все – глаз не оторвешь, а на иных и глядеть не восхочешь. Ан отрываешь.
Я было открыл рот, чтоб возмутиться – до того ли мне было, чтоб глядеть хоть на кого-то, но сказал иное:
– Ты тогда просто не обратила внимания, а у меня ведь, когда я в твою светелку забежал, при виде тебя даже голова закружилась.
– Чтой-то не приметила я оного тем же вечером, – лукаво улыбнулась она. – А уж я так готовилась, так готовилась к твоему приходу. Даже белила с румянами впервой опробовала. Плющиха советовала еще и зубы вычернить, но мне больно страшно стало, а ты и на то, что было, не глянул, – вздохнула она, но сразу воздала должное: – Зато заступился и даже матушки не убоялся. А уж следом за тобой и Федюша осмелел... – И вздрогнула от голосов за стенкой.
– Сказано тебе – неча там делать. Князь с царевной гово́рю ведут. Вот обговорят все, что да как, тогда и зайдешь, – проворчала моя ключница.
– Дак я уж четвертый раз подхожу, а они все ведут ее и ведут. Сколь часов-то можно вести? – заканючила Акулька. – Ужо темнеет, да задуло с реки, а у меня все теплое тамо.
– Темнеет?! – ахнула Ксения и испуганно прижала ладонь к губам. – Это сколь же мы тута грешим – часа три?!
– А невесте целоваться с женихом вовсе не грех, – поправил я ее.
– Правда?! – Она снова зарделась, но на сей раз от радости, но тут же насторожилась. – И… ежели до свадебки – не грех?
– Разве я тебя когда-нибудь обманывал? – удивился я. – А не веришь мне – спроси у любого священника. Говорят, бог, он в счастливых влюбленных, радуясь за них, даже силу некую вселяет, которая чудеса творит. Вот сама сегодня попробуй. Думаю, стоит тебе только прикоснуться к каждому из раненых, и они все дружно пойдут на поправку.
Если б кто-то несколькими днями ранее дал мне прочитать, что я сейчас говорил, причем на полном серьезе, нипочем бы не поверил, но я тогдашний и даже сегодняшний, но утренний отличались от меня нынешнего, как небо от земли.
Отличались самым главным – теперь я верил в любые чудеса и в то, что они могут произойти, потому что раз имел место неопровержимый факт самого главного из них, то почему бы не быть и всем прочим, которые в сравнении вот с этим – голимая ерунда.
– Тогда я сейчас к ним всем и пойду, – встрепенулась она и ойкнула, пожаловавшись: – Не могу встать-то – кружится все перед глазами, да искорки таки радужные, блескучие… И тебя как же я оставлю? А… ты меня?! – И тут же, без перехода: – Ты б не ездил в Москву-то, а? Чего в ней хорошего-то? Ну ее, проклятущую!
Ну вот, снова-здорово. С чего начали, к тому и пришли.
Ладно, теперь у меня терпения хватит на десятерых, так что можно и снова, но… потом.
Ни к чему разрушать сказку житейскими реалиями, тем более такими неприглядными. Лучше растянем ее еще ненадолго, а потому поеду-ка я… послезавтра. В конце концов, от одного дня ничего не изменится, да к тому же царевна все равно за сегодня не успеет написать Дмитрию и половины того, что я запланировал.
Словом, я себя уговорил, после чего уклончиво заметил ей:
– Об этом мы поговорим завтра, а пока иди к раненым, вылечи их всех, потом поужинаем, и я к твоему лечению добавлю для верности несколько хороших песен.
– И о любви будет? – потупившись, спросила она.
– А как же. Они и всегда были, а уж сегодня о любви будет каждая вторая, – горячо заверил я ее. – И помни, что все они посвящены тебе. А про твои глаза я спою особо. Только сидеть я стану, как и обычно – боком к тебе, иначе все сразу поймут, о чем мы тут с тобой «говорили» так долго.