Когда настоятель, стоя у его кельи и сам уже теряя терпение, в шестой раз гаркнул: «Господи, Иисусе Христе, помилуй нас!», и вновь ответом была тишина, я даже предположил, не случилось ли со старцем чего плохого, намекая, что куда проще взломать дверь. Но, оказывается, она и без того открыта, просто войти можно лишь тогда, когда оттуда откликнутся.
Отец Дионисий тщательно откашлялся для седьмого раза, но тут наконец-то изнутри послышалось долгожданное и весьма зычное «Аминь!». Единственное, что патриарх сохранил в целости, это трубную мощь голосовых связок, а учитывая его плохой слух, он так и говорил со мной – громко, хотя и не очень отчетливо – зубов у старика осталось маловато.
Разговор я постарался вести при свидетелях. Ни к чему мне, чтоб потом, если до государя донесется слух о визите князя Мак-Альпина к опальному владыке, Дмитрий заподозрил дурное, так что архимандрит по моей просьбе присутствовал от начала и до конца.
К тому же я особо и не собирался засиживаться – и без того времени потеряно изрядно, а у меня сейчас каждый день на вес золота. Сказал лишь, что царевич Федор, царевна Ксения Борисовна и их матушка Мария Григорьевна шлют ему свой низкий поклон, а также напомнил, дабы он, как радетель за род Годуновых, по-прежнему усердно молился об их здравии, равно как и за упокой души государя Бориса Федоровича.
Правда, как ни стремился, улизнуть сразу было нельзя. Пришлось посидеть, внимательно выслушивая старца, благоухавшего плесенью и какой-то затхлой сыростью, хотя в келье было сухо и жарко – специально топили, несмотря на погожие летние дни.
Понимал я его шамкающую речь с превеликим трудом – с пятое на десятое, а обильные цитаты из Библии на церковнославянском языке вообще пропускал мимо ушей – все равно не пойму, и даже стараться нечего. Зато не забывал кивать, поддакивать, сокрушенно кивать головой и время от времени креститься вслед за бывшим владыкой.
Однако кое-какие поправки в своих преждевременных выводах я сделал – навряд ли печать на прошении москвичей к Дмитрию поставили с разрешения и одобрения патриарха. Очень уж он сурово говорил о нем. Или это потому, что тот его все равно сместил с поста?
Впрочем, теперь это значения не имеет.
Кроме того, я отстоял вместе с ним на следующий день молебен во здравие Годуновых – и тут никуда не деться, да и все равно ждал прибытия второго струга.
– Стало быть, тебя без меня окрестили, княже? – вдруг осведомился он, уже благословив на прощанье и отчаянно щурясь – наверное, пытался разглядеть мое лицо. – То хорошо. И покойный государь наш Борис Федорович того же жаждал, да вишь, не дожил до сей радости… – И… ударился в слезы, после чего меня тронули за плечо и заметили на ухо, что владыке надо бы дать ныне передохнуть, ибо по причине своей немощности он…
Намек я понял и принял сразу, от предложения совершить еще один визит отказался, сославшись на то, что и без того опаздываю, так что поджидал я свой второй струг уже у устья Верхней Старицы. Хорошо, что Сверчок исчез немного раньше – все-таки мучило его беспокойство за товар, оставленный без хозяйского пригляда.
Глава 19Мы венчались не в церкви
Времени я даром не терял. Первым делом заглянул в каюту к царевне, которая, радостно просияв, немедленно бросилась в мои объятия. Правда, уже через час, почти перед самым обедом, струг от Савела доставили и маленький праздник закончился – начались будни с расстановкой людей.
Кому плыть со мной в Москву, я наметил заранее, да и выбирать особо не приходилось – самых целых, а из их числа наиболее хладнокровных.
Самоха чуть не плакал, узнав, что едет в Ольховку. Известие, что он остается за старшего, парня ничуть не успокоило.
С ним одним я потратил не менее получаса, дабы втолковать, что оставляю не потому, что не доверяю, а совсем наоборот, доверяю больше чем кому бы то ни было, потому что важнее этой задачи – охрана Ксении Борисовны – для меня ничего нет.
Сам бы остался, да нельзя, вот и вынужден взвалить эту непомерную тяжесть на его плечи, ибо верю, что только он один в состоянии с этим управиться.
Вроде бы проникся и осознал.
Попутно я проинструктировал Самоху в деталях, стараясь не упустить ни одной мелочи, начиная с самой доставки царевны до места, то есть заблаговременного приобретения в Твери подходящего возка.
Особо инициативы не гасил, чтоб не обижать, и указал, что во всем доверяюсь ему, но, не удержавшись, порекомендовал, где, на мой взгляд, лучше всего выставить сторожевые посты, чтобы любая подозрительная ватага была обнаружена загодя и у царевны – откуда бы враги ни подступили к Ольховке – всегда было и время и возможность отхода в направлении, указанном ключницей.
Что до Ксении, то я все-таки усадил ее за стол и без лишних слов выставил на него письменные принадлежности. Некоторое время она молча с укоризной смотрела на меня, но я не поддался искушению, и царевна с тяжким вздохом взяла в руки перо.
– Вначале выслушай меня, улови суть, а потом пиши своими словами, но так, чтоб оно звучало и ясно, и доходчиво, и в то же время убедительно, – предупредил я ее и начал говорить.
Грамотка от нее требовалась не простая, а составленная примерно в том же духе, что и объяснение сестры Виринеи, то есть жутко мистическая, недоуменная и хитро закрученная.
Надлежало не только объяснить, что она совершенно не виновата в происшедшем – очнулась уже на струге, а как туда попала – бог весть, но и причину своего отказа вернуться в Москву.
Мол, пока у тебя, государь, творится в столице эдакая чертовщина, что хоть святых выноси, то и она в этот бесовский град ни ногой, ежели, конечно, сам царь не жаждет ее немедленной и мучительной смерти, поскольку во второй раз ее сердечко такого испытания не выдержит.
Только при наличии этого письмеца получалась цельная, литая картина моих художеств, которые я собирался потом дополнить Дмитрию словесно.
Трудилась Ксения над грамоткой долго, а несколько раз вообще в сердцах бросала перо и, ничего не говоря, складывала руки на коленях и упрямо склоняла голову, всем своим видом показывая, что такую ересь она писать не желает.
Тогда я брал ее ладошки и начинал целовать. Каждый пальчик, каждый ноготок, каждую… Отнять их у меня было выше ее сил, чем я бессовестно пользовался, и царевна вновь с тяжким вздохом брала перо.
Помогло дважды, но в третий раз Ксения не выдержала.
– Что ж ты творишь-то?! – тоскливо спросила она. – Ведаю, что меня спасаешь, но ты ж сам себя оным губишь. Федя не виновен, я, стало быть, тоже вся в белых одежах, а ты… мало того что сам в пасть к нему лезешь, так ты еще и медом себя умащиваешь, чтоб ему жевалось вкуснее.
– Это не я в пасть к нему лезу, – стараясь, чтобы звучало как можно правдоподобнее, возразил я. – Это он у меня в пасти, и давно.
– А ты ничего не спутал? – с сомнением спросила она.
Я замотал головой.
– Поверь, что так оно и есть. Ни к чему тебе знать, но есть у него такое, что он очень хотел бы сохранить в секрете, и ведает это помимо меня только еще один человек.
– Так ему проще убить вас обоих, вот и все, – дернула она плечиком.
– Э нет, – усмехнулся я. – Не все так просто. Я уже предупредил Дмитрия, что, пока жив, буду молчать, зато как стану мертвым, вмиг заговорю, да громко, на всю Русь. – И пояснил: – Стоит ему убить меня, как этот второй, имя которого он не знает, сразу их обнародует.
И тут же вспомнил про свой тайный козырь – монаха Никодима. Воистину, сладка месть, и жаждет ее человек как наркотик. Не каждый, конечно, но Дмитрий как раз из тех, наркозависимых, хотя, если так разобраться, я тоже, так что хорошо его понимаю. Чтобы заполучить в свои руки улизнувшего келаря Чудова монастыря, государь на многое пойдет.
Впрочем, царевне об этом знать как раз ни к чему.
– Потому и говорю – это он у меня в пасти сидит, – закончил я пояснение.
Но все равно Ксения почувствовала что-то не то.
– Сердце вещует – лукавишь ты, – устало сказала она. – Вроде и правду сказываешь, а вроде и не до конца. Али и сам еще не знаешь, что не столь просто тебе там будет. И надо тебя отговорить, и ни к чему оно – ты ж ведь все одно по-своему поступишь, так?
– Так, – кивнул я.
– А раз так, то… сказывай далее. – И она вновь с обреченным видом взялась за перо.
Пока доплыли до места, где Тверца впадает в Волгу, грамотка была не только готова, но и запечатана ее собственной печатью, на которой красовался маленький симпатичный ангелочек.
– Батюшка одарил, – пояснила она, заметив мой внимательный взгляд. – Последний его подарок мне. А вот от тебя мне в дар на память так ничего и не…
– Гитара. – И я развел руками. – Больше мне и впрямь пока нечем тебя одарить. Станет грустно – проведи рукой по струнам и… жди. К тому же я ведь все равно скоро вернусь.
– Выходит, то не дар, а для сохранения, – поправила она меня.
– Ну тогда мои песни. Ты их напевай, а если станет совсем невмоготу, напиши свою. Представляешь, как будет здорово, когда мы встретимся, а я спою песню, которую сочинила ты сама.
– Ой, ну ты уж и скажешь, – засмущалась она. – Да и не выйдет у меня ничего.
– Стихи на русском языке писать куда проще, чем на латыни, – погрозил я ей пальцем.
Источник моей информированности она вычислила влет и, густо покраснев, сердито заметила:
– А Федьке-болтуну я уши надеру.
– Не надо, он же только мне, – попросил я ее и шутливо добавил: – Не по чину берешь, он ведь теперь престолоблюститель.
– Зато я царевна, – горделиво вскинула она головку. – А еще невеста князя Мак-Альпина, хотя и… – И грустно склонила ее. – Да и кто о том ведает…
– Знать о нашей любви действительно никому не желательно, ибо время еще не пришло, – виновато произнес я.
– Я все понимаю, любый, – поспешила она успокоить меня, но… еще больше расстроила.
Я прикусил губу. Видеть ее печаль было невмоготу. Вообще-то сообщать кому бы то ни было, что она – моя невеста, никоим образом было нельзя именно из-за нее самой.