Мне снилось, что я держу Степана за задние лапы и раскручиваю, а затем отпускаю и пес летит в открытое окно, планируя, будто растрепанная метла. На морде его написан самый настоящий ужас.
Я вскочил как ужаленный, озираясь в панике. Степан спал на моем кресле, свернувшись клубком. Нос его выпевал нечто меланхолическое. На мой вопль он даже ухом не повел.
Я сунулся к нему, чтобы заключить в объятия, но пес недовольно зарычал.
Тогда я перенес его на диван — при этом скотч тут же перевернулся на спину, задрав конечности, — и отправился на кухню. Пока варилась овсянка, я уложил сумку и влил в себя стакан молока.
Гуляли мы сносно, но возвратились домой совершенно мокрые, потому что дождь лил не переставая. Я досуха вытер Степана старым банным полотенцем, поставил ему миску и переоделся сам. Когда я уходил, он уже валялся на брюхе, вытянув задние лапы, как тюленьи ласты, — излюбленная поза такс и скотч-терьеров. Книги для Сабины я, конечно, оставил дома…
Больница меня встретила безмолвием. Непогода скосила всех подчистую, включая старичка инвалида в гардеробной. Он спал на клеенчатой кушетке в углу, рядом стояла его палка. Я накинул халат прямо на мокрую куртку и побежал к Сабине, надеясь, что сестры и санитарки все-таки не вышвырнут меня вон в первые же пять минут.
Ничего подобного не случилось. Коридор был пуст, на посту сестер одиноко горела настольная лампа, лишь из дальней ординаторской доносился приглушенный звук телевизора, который на ночь переносили туда из холла. Палата Сабины была темна. Я остановился у двери, раздумывая, как бы мне извлечь ее оттуда, не потревожив больных, как кто-то тронул меня за плечо.
— Спасибо, что пришли, Егор, — прошептала Сабина мне в ухо. — Я поняла, что вы в пути, когда позвонила.
— Степан взял трубку? — спросил я, опуская тяжелую сумку на линолеум.
— Да. Пришлось ему, лентяю, потрясти боками.
— Овсянка творит чудеса, — заметил я.
— Что бы я без вас делала, — вздохнула Сабина.
— Есть хотите? — тут же спросил я.
Она была голодна, и я предложил ей поужинать прямо на подоконнике в холле, где имелся закуток, именовавшийся здесь «аппендикс». Там мы были бы практически невидимы. Сабина рассталась с костылем, так что добрались мы туда бесшумно, как тренированная группа захвата.
Я снял куртку и повесил на спинку кресла — сушиться, снова натянул халат, установил два стула в укрытии и, пригладив волосы, оказался готов к ужину. Сабина тем временем колдовала над сервировкой: разложила хлеб, разорвала курицу, почистила апельсин. Я открыл вино перочинным ножом, снял обертку с шоколадки и не поленился нарезать сыр. Мы сели лицом к окну — при этом подоконник, где стояла еда, оказался выше наших голов, — бутылку мадеры поставили на пол, а торт я предусмотрительно спрятал в холодильнике. Сабина уже обгладывала крылышко, закусывая бананом.
— Сначала о делах, — сказал я. Она кивнула. — Вот вам деньги на мелкие расходы. Еды у вас больше чем достаточно; завтра я не смогу прийти, но завтра же к вам придут из прокуратуры и вы, Сабина Георгиевна, дадите показания. О своем знакомстве с покойной Еленой Ивановной и о ее друге. Как его звали-то?
— Лерочка. Фамилию она при мне не называла.
— Это тонкая, но ниточка… Документы у вас при себе? Понадобятся паспортные данные свидетеля.
— Я все помню наизусть. Советская школа.
— Отлично, — проговорил я, наклоняясь к бутылке. — Вы не передумаете?
— Это совершенно необходимо?
— Сабина! — шепотом воскликнул я. — Мы не знаем, что у него на уме.
Погибли четыре женщины, последняя — вчерашняя девчонка. Нужно хвататься за любой шанс.
— Дорогой мой, — пробормотала она виновато. — Я сделаю все, как вы скажете, и ничего не утаю от следствия. Но мне было бы легче, если бы вы также присутствовали при допросе…
— Сабина! Меня как минимум выгонят из института. И это не допрос, а дача свидетельских показаний — и только… Выпьете вина? — сменил я тему. — Правда, у нас нет стаканов.
— Глоток, — сказала Сабина. — Может, буду спать, не думая ни о чем.
Моих не видели?
— Нет, — ответил я. — Все тихо. Ну, с Богом. — Я протянул ей бутылку, носовым платком обтерев горлышко. — За ваше здоровье!
После того как она отпила свой птичий глоток, а я вслед за ней, мы молча и сосредоточенно зажевали. Мадера была очень приличного качества и подействовала на меня умиротворяюще. Впервые за последние дни я расслабился, с нежностью поглядывая на сухой горбоносый профиль моей собутыльницы — сидя в неподвижной задумчивости, она повернула голову к окну, слегка приподняв подбородок, будто что-то пыталась высмотреть в черноте ночи.
Я потянулся к бутылке с вопросом «Еще?», и Сабина, вздрогнув, привстала к подоконнику за апельсином.
— Что-то вы увяли, мой друг, — улыбнулась она. — Не стоит. Жизнь — совершенно восхитительная штука. Я это всегда чувствовала, даже тогда, когда в сорок седьмом отправилась в Ленинград искать родню матери, нашла тетушку и после долгих мытарств по инстанциям мы наконец-то установили, что моя мама погибла в лагере. Сколько сил было во мне и сколько ярости! А какая неодолимая тяга жить! И любопытство… Мы с теткой Мусей жили в коммуналке, она была отличная портниха, принципиальная старая дева, здоровье ее подорвали война и блокада, а во мне такое бродило… Да Бог с ним — чужие воспоминания лишь засоряют мозги, это обломки, из которых ничего нельзя сложить, мой дорогой…
— И все-таки — что было дальше? — Сабина мне ужасно нравилась, и теперь я понял почему — она не пыталась делать легенду из своего прошлого.
— Дальше, по моей болтливой глупости, нас с Мусой взяли и отправили на пять лет подальше от Питера. Тетка по дороге умерла на моих руках, а я от злости на самое себя выжила, в пятьдесят пятом поселилась здесь и даже выучилась на инженера-химика.
— А как там было?
— Зачем вам, Ежи? Неужели весь этот мрак может быть интересным? Об этом столько понаписано — и правды, и вранья. Давайте я вам лучше расскажу, как у, меня появилась Женечка. Для женщины рождение ребенка, наверное, важнее пережитых бедствий.
Я деликатно согласился, хотя история появления на свет Евгении Александровны, обменявшей Сабину на Павла Николаевича Романова, в данный момент меня совершенно не занимала.
Сабина тут же угадала мои мысли.
— Природа — штука посильнее всяческих «Фаустов», — проговорила она и попросила вина. — Женя не виновата, что получилась такая. Она росла под моим могучим прессом и, едва обнаружила брешь, тут же и выскользнула — и никакие мои доводы не помогли. В своем Павле Николаевиче она увидела обещание долгожданной свободы и прилипла к нему, словно устрица к камню. В чем-то она повторила меня, с той лишь разницей, что я свою жизнь лепила по собственным меркам, а она, — по общепринятым. Мы с Женей, даже в мелочах не пересекались. Такой вот банальный сюжет…
— А кто был ее отец? — осторожно спросил я. — Может быть, все дело в его характере?
— Все дело в моей натуре, — усмехнулась Сабина. — Мне было тридцать четыре, и я представления не имела, что такое мужчина. Они все меня побаивались — и не потому, что я была физически сильна, просто во мне начисто отсутствовали женские финтифлюшки: косметика, перманент, бусы, брошки… Я много работала, жила сначала в проходной комнате с чокнутыми соседями — такая, знаете, разновидность паранойи, замешенная на любопытстве и злобе. Они никак не могли понять, почему к еще молодой и здоровой женщине никто не ходит, и все шпионили за мной, для них это было как кино. А я тогда еще боялась доносов и прятала переписку с братом, живущим в Америке. К тому же работала на полувоенном предприятии… такая была конспирация, вспомнить — просто смех!
Я приложился к бутылке и почувствовал, что созрел для того, чтобы закурить. Мы с Сабиной обнаглели настолько, что, убрав остатки нашей трапезы в холодильник, открыли окно и уселись на подоконник. Я накрыл ее плечи своей полусырой курткой, застегнув верхнюю кнопку, а сам выглянул в коридор.
Повсюду стояла кладбищенская тишина. Дождь кончился, из окна пахло мокрыми деревьями, мы сидели, с удовольствием покуривая мои «Ротманс», и Сабина шепотом повествовала:
— Я как-то бежала поздно вечером через городской парк со второй смены.
Это был исход зимы, тяжелой, промозглой, часы показывали около одиннадцати, но мне было почему-то хорошо: конец рабочей недели, я — свободная личность, всеобщее обалдение от хрущевских перемен, в общем — лирика. Что-то новое витало в воздухе. И вижу: сидит на скамье нечто скрюченное, я даже подумала, что несчастный алкаш замерзает или уже замерз…
— И тут же бросились к нему?
— Естественно! — Сабина вынула у меня из рук бутылку. — Рефлекс всех битых… Мужчина был скорее жив, чем мертв, но в таком отчаянном положении, что я, не раздумывая, позвала его к себе. Кстати, он был абсолютно трезв и до обморока голоден… Он проглотил все, что я поставила на стол, и мгновенно уснул у меня на кушетке. Спал он и тогда, когда днем я уходила на работу. Была суббота — это я очень хорошо запомнила. потому что в воскресенье вечером он уже уезжал, в мой выходной.
— А соседи?
— Угорели от любопытства. Возвращаюсь с работы часов в восемь, открываю дверь своим ключом, а соседка якобы подметает пол в коридоре, чего за ней не водилось. «У вас в комнате какой-то мужчина стонет и мечется». Я бегом к себе, вспомнив, что заперла своего гостя, распахиваю дверь, а он, бедолага, несется по коридору прямиком в туалет. И представьте себе, каков инстинкт — безошибочно нашел… Соседка крутится тут же, глаза перепуганные, но такие жадные, будто человек выбежал в чем мать родила… Самое смешное, я помню все эти мелочи, а лица его почти не помню. Ни как был одет, ни цвета волос… Это, впрочем, уже не имеет никакого значения… Он возвратился, и я захлопнула дверь, дважды повернув ключ изнутри.
Мы оказались приблизительно одного возраста и даже роста, а звали его Александр Матвеевич Гвоздев, он приехал в город из Новосибирска в командировку, и за день до нашей встречи его обокрали до нитки. Он так пал духом, что в гостинице, где за ним числился номер, не ночевал, бродил по городу, пока не застрял в парке. Такой характер. Он даже не мог заставить себя позвонить жене и сообщить, что живой. Ну, я его опять кормила, мы разговаривали — кстати, он оказался интересным собеседником… Очевидно, Егор, — она вздохнула, — к этому времени я созрела для любви!