Перед глазами закружились спиралью тучи чёрных мошек. Костик повернул голову направо — мошки тоже переместились вправо, потом осторожно, едва ощущая шею, налево — рой последовал за его взглядом.
— Хорош меня лапать, я вам не девчонка, — на автомате выговорил Костик, ещё не совсем соображая, что произошло.
— Фу ты, Рымник, напугал! А мы никак у тебя пульс не найдём. Думали, ты того! — Хомяк нервно и тоненько заржал и добавил крепкое выражение, смысл которого дошёл до Костика только в общих чертах.
Картинка в глазах медленно фокусировалась, превращалась в осмысленную. Все трое находились в пустом актовом зале, Костик лежал на ковровой дорожке, под головой был мягкий, пахнущий куревом чужой свитер.
— Мы тебя сюда перетащили, а то в коридоре, сам понимаешь, народ шастает, — Кабанов протянул пятерню, помогая сесть.
Костик пощупал переносицу.
— Не боись, не сломана. Фингал, конечно, будет.
Кабанов сунул Костику носовой платок. Кровь уже не капала, но лицо было изрядно испачкано.
— Слушай, Доб, а чего ты сразу не сказал, твою ядерную за ногу, что она подружайке звонила? — Кабан протянул ему мобильник, — я набрал, там девчачий голос.
Тут Костик заметил, что у Кабана разбита губа, подбородок в кровяных подтёках, а воротник рубашки в красно-бурых пятнах. Значит, он тоже ему не по-детски врезал! Костик повеселел.
— Чего лыбишься? — Кирилл сел рядом с ним на пол и натянул свитер, на котором только что лежала голова Костика, — Я вот всё понять не могу, что за народ вы такой чудной — джибобы. Я хоть и рассчитываю удары, чтоб не до смерти, но чего ты молчал-то, партизан? Философия, вишь, у них такая — не оправдываться! Обозлил ты меня сильно, мог бы всерьез покалечить. Выходит, зря.
Он потрогал распухшую губу.
— А клёво ты приложил меня. Я даже не понял, когда успел раскрыться.
Костик поднялся, голова закружилась, он пошатнулся. Кабанов подхватил его под локоть.
— Ты, это, оживай давай. Дурачина! Я ж понимаю, ты нормальный пацан, не стукач. Ну объясни, чего такого подлого и стукаческого в том, чтоб тебе одно слово мне сказать: подружка, мол. По пацанским понятиям, никого не сдал и не слил. А так и сам покалеченный, да и Алиске бы досталось. Спасло её, что ты вырубился. Другой на моём месте вообще бы убил.
Кабанов журил его, словно Антон. Даже немного деда напомнил, когда тот учил их в детстве драться. Костик поморщился при мысли, что так давно не ездил к деду. Больше всего ему захотелось сейчас сесть на электричку и укатить из города. Черт с ними, с бабушкиными нудными причитаниями и сюсюканьем, — это резонная плата за то, чтобы видеть живых стариков.
В зал заглянула Белла Борисовна.
— Вы что тут делаете?
— Вот принесла нелегкая! — прошептал помалкивающий до сей поры Хоменко.
Бебела подошла к троице, увидела лица — да что лица, рожи, — ойкнула, сложила руки на животе.
— Подрались никак?!
— Бел-Борисовна, какое подрались! — пробасил Кабан, слизывая кровь с губы. — Мы ж, сами видите, по-братски обнимаемся. Долбанулись вон с трибуны.
Белла Борисовна, как и следовало ожидать, завела длинную педагогическую речь. Ребята дождались паузы в потоке слов и, наскоро попрощавшись, выскочили в коридор.
— В медпункт! Живо! — гремел вдогонку Бебелин голос.
На лестнице Кабанов с подозрением посмотрел на Костика.
— Дойдёшь сам?
— Конечно.
— Ладно, звиняй, если чё.
И помчался вниз через две ступени, обгоняя малышню с продлёнки.
Костик уже полностью пришёл в себя. Бандана на левом запястье пестрела кровавыми кляксами. Костик смотрел не неё как на повязку, которой бинтуют раненную в бою руку. И решил: не будет стирать её — пропитанная кровью, она станет теперь вполне осмысленным символом. Как на плакате с Команданте Че в комнате у брата. А ещё Костик вспомнил, что к бандане прикасалась Алиса, и улыбнулся.
Зла на Кабана он не держал. Хотя с досадой отметил, что тот даже не подумал предостеречь — мол, к девчонке не подкатывай, она моя. Получается, никакого соперника он в Костике не видел. Осознание этого факта причиняло больше боли, чем разбитая скула и лоб. Костик взглянул на «боевую» бандану. Ничего, скоро всё изменится. Посмотрим ещё…
Мысли сами собой переключились на Алису. О ней думать было легко и сладко, а не думать, наверное, и не получилось бы.
С карниза, из-за стекла коридорного окна, на него смотрел, удивлённо вытянув шею, всё тот же крапчатый голубь, будто хотел сказать: «Ну, и дурень же ты, джибоб Рымник!».
Глава 7. АЛИСА
Блестящая серебристая иномарка вынырнула из-за угла. Алиса побежала к машине, по пути ступив в кашицу мокрого снега, намочила ноги. Носки бежевых замшевых сапог потемнели. Она рванула на себя дверцу автомобиля и плюхнулась на сиденье. Встряхнула пушистыми волосами, капли полетели на лобовое стекло. Алиса знала, что от дождя волосы её кудрявятся — не надо никакой укладки, и что такая вот, всклоченная, с намокшим лицом и озябшими пальцами, она выглядит сексуально. Так, по крайней мере, думалось ей. Но, вопреки ожиданиям, сегодня Илья не торопился отогревать её ладони поцелуями, что делал практически всегда, спасибо промозглой питерской погоде.
— Сколько раз я просил тебя не звонить мне домой! — он раздражённо теребил пальцами мочку уха.
— Я беременна, — пытаясь поймать его взгляд, произнесла Алиса.
Он повернул ключ зажигания, и машина резко рванула с места.
— Пристегнись.
— Я беременна, ты слышишь! — Алиса повысила голос.
— Слышу, слышу, малыш, не кричи, — не глядя на неё, ответил Илья и включил магнитолу. Загромыхало что-то дикое и горластое. Алиса поморщилась.
— Выруби, мне надо с тобой поговорить! — перекрикивая музыку, завопила она.
Илья сунул в рот сигарету, поднёс прикуриватель, одной рукой удерживая руль. Машину стало заносить. Илья небрежно выровнял её и снова вдавил педаль газа.
— Куда мы едем?
— Малыш, давай помолчим немного. Ты уже всё сказала по телефону. Доедем и поговорим.
— Меня сейчас вырвет!
Илья резко затормозил. Их бросило вперёд. Алиса отстегнула ремень и обхватила руками живот. Машина остановилась на Московском проспекте, под знаком «Стоянка запрещена». Илья выключил мотор.
— Хорошо, давай поговорим.
Он прикурил вторую сигарету от первой, открыл окно. Шум проспекта влился в салон, смазывая тяжёлый ритм музыки, несущейся из динамиков. Алиса тыкала пальцами во все кнопки подряд на светящейся панели.
— Прекрати психовать! — он что-то нажал, и звук исчез.
Они молчали минуты две. Илья не смотрел на неё, провожал глазами проносящиеся мимо автомобили, напряжённо вглядывался куда-то вдаль.
— Что ты собираешься делать? — наконец спросил он.
— Я?! — возмутилась Алиса. — Нет, это ты, ТЫ что сбираешься делать?
Илья повернулся к ней.
— Лисёнок, успокойся. Я найду врача, всё уладим. Я оплачу, что там положено. Только без истерик, лады?
Илья дотронулся до её ладони, погладил пальчики с аккуратными ноготками. Алиса готова была разреветься.
— Ну малыш, не переживай! Я же готов помочь. Только ты… когда пойдёшь к врачу, про меня не говори, о’кей?
Она отдернула руку.
— Лисёнок, ну пойми, для меня это подсудное дело! Ты же несовершеннолетняя. Тебе очень надо, чтобы меня посадили?
— Поцелуй меня.
Он чмокнул её в щёку.
— Ну, ты ж должна признать, что сама виновата. Ты же мне документов не показывала, а сама вон какая красючка, поди догадайся, что малолетка.
— Я не малолетка! — взорвалась Алиса.
Соображала она довольно быстро. «Он боится огласки. Это хорошо».
— Ты никому не говорила? Матери с отцом, подружкам? — Илья заметно нервничал.
«Точно боится. Струсил».
— А что? — глаза её сузились.
— Говорила?!
— Не ори на меня!
Илья вытащил мобильник.
— Серый, салют! Слушай, дай мне номер того еврейского гинеколога. Какого-какого! Который решил твою проблему с той малолетней цыпой-бобслеисткой.
Алису больно задело повторенное несколько раз слово «малолетка». Илья — такой сексапильный, элегантный, знаменитый — звезда молодёжного сериала, облепленный поклонницами, обязательно должен принадлежать ей! Только ей! Разве Алиса не достойна этого? Разве она не самая красивая девочка в школе? Да из-за неё мальчишки ещё в яслях дрались!
Она вспомнила день их знакомства перед самым Новым годом. Подруга привела Алису на одну киностудию, где проходил актёрский кастинг. По фото режиссёр отобрал её сразу, заявив, что ей, мол, даже грима не надо, такая естественная красота. Но кинопробы она провалила — не хватило таланта. И как ни бился режиссёр, явно желая снимать её в телесериале, ничего путного не вышло. Алиса сильно переигрывала, зачем-то округляла глаза, что придавало ей глупейший вид, выпячивала нижнюю губу — так ей казалось, что она выглядит сексуальней. В студии хватались за голову, и только сильное желание режиссёра запечатлеть юное Алисино очарование позволило ей пару раз мелькнуть на экране в массовке. «Стой здесь, ничего не изображай и, главное, ни о чём не думай. Вообще ни о чём», — говорил ей режиссёр.
Однажды после отснятого эпизода она стояла позади съёмочной группы, прислонившись к бутафорской колонне, и тихо всхлипывала, наблюдая, как её успешная подружка (теперь уже, разумеется, бывшая) лихо управляется с трудными диалогами. Все, включая помрежа и ассистента оператора, после каждой команды «стоп-снято» воодушевлённо аплодировали, будто та была звездой. От зависти Алисе хотелось разрыдаться в голос. И тут кто-то тихо прошептал ей в самое ухо: «А что за слёзки у маленькой очаровашки?» Да, приторно-слащаво, но от этого ласкового шёпота Алисино сердце уползло куда-то вниз, в животе вдруг похолодело, и вмиг вспотели ладони. Она оглянулась. Рядом стоял красавец Илья, не по-декабрьски загорелый блондин со спортивной фигурой и лукавыми глазами. Он наклонился совсем близко, и Алиса замерла, вдыхая запах его «взрослого» мужского одеколона и с трудом соображая, что сейчас с ней происходит. «Такая сладкая малышка и плачет! Может быть, я могу утешить?» — шептал он почти по слогам.