— Придуриваешься? — удивился Потехин.
— Нет, правда!
Гарри Поттер почесал взъерошенную макушку и, покосившись на отвернувшегося физрука, сказал:
— Ну, мы это… Тоже джибобы. Джибобы не соревнуются. Сам же говорил.
— Джибобы делают, что хотят, — возразил Костик.
— Не совсем. Джибобы ещё себя испытывают. Искушением.
Костик повернулся к Потехину всем корпусом.
— Да ты-то, ты-то откуда это взял?
Пашка почесался ухом о худое плечо и равнодушно ответил:
— А ты думаешь, ты один всё знаешь? Что ты круче всех? Фигли. Ты отличаешься от нас только тем, что видел Главного джибоба. Хотя, конечно, не ты один. Вы там, в твоей бывшей школе, много о себе возомнили. Но наши тоже не пальцем деланы.
Костик внимательно оглядел Потехина. Типичный середнячок, какие есть чуть ли не в каждом классе, шея цыплячья с круглым шариком кадыка, воробьиного цвета волосики, очки эти дурацкие… И вот, на тебе! Гарри Поттер — джибоб! Стоит, пялится на брусья, думает, что знает о джибобах больше Костика.
— Пашка, а Кабан тоже не едет?
— Не-а.
— Неужели и он джибоб?
— Кабана из списка за поведение вычеркнули. А Савёха и Нэш из солидарности отказались.
Костик облегчённо вздохнул.
В кабинете завуча собрались приглашённые психологи: две дамы серьёзного вида и молодой сутулый мужчина в желтоватом гобеленовом пиджаке, сливавшемся с обивкой Алевтининого дивана. Сама Алевтина Юрьевна на «симпозиуме» не присутствовала, любезно уступив «специалистам по тинейджерам» свой кабинет.
— Коллеги, это у нас девятнадцатая по счёту школа. Вы слышали что-нибудь об этих… не к ночи будь помянутых… джибобах? — спросил мужчина, перебирая карточки с записями.
— В общем-то, скорее да, чем нет, — ответила Ольга Олеговна, поглядывая на соратников.
— А вы, Тамара Вадимовна? — мужчина повернулся к пожилой даме с коротким ёжиком седых волос.
— Нас на вшивость проверяли, — отозвалась та. — Нет никакой субкультуры. Я, конечно, привыкла, что разговаривают со мной, как с доисторическим динозавром, но чтобы так сплочённо, заговорщицки…
— Молодёжь как молодёжь. Если позволите, я возьму тему этой новой субкультуры в свой реферат.
Ольга Олеговна ревниво хмыкнула:
— Аркадий Аркадьевич! Но я уже начала работать по ней.
— Когда же, позвольте полюбопытствовать, Ольга Олеговна?
— Да утром ещё черновые тезисы набросала. И ведь именно ко мне в группу попал их лидер, всю душу вынул, но ценнейшую информацию дал. Согласитесь, справедливо, если я возьмусь эту тему освещать.
Они ещё поспорили с минуту. Наконец, седая дама, громко кашлянув, заявила:
— Не спорьте, не спорьте, коллеги! Я уже позвонила на кафедру. Мне поручили доклад.
— Тамара Вадимовна, вы же сказали, что нет никакой субкультуры, — удивлённо произнёс мужчина.
— Сегодня нет. Завтра, поверьте моему опыту, будет. Цепная реакция. Что-то мне подсказывает, что джибобы пришли надолго. Как рыжие тараканы. Вот увидите… — дама поправила съехавшие на нос очки.
Троица помолчала немного, читая карточки с записями.
— Что школе в отчёте напишем? — наконец подал голос Аркадий Аркадьевич.
— Как обычно, — спокойно ответила старшая дама-психолог. — Беспокоиться пока не о чем. Болевые точки определены. Детям нужны забота и понимание. Главное — суицидных мотивов не выявлено.
— А про новое движение?
— Поосторожничаем пока с информацией. Проверю по своим каналам, тогда и с учителями поговорим.
— Всё-таки вы что-то не договариваете, Тамара Вадимовна. Признайтесь, пришли сегодня уже подготовленная, с полным багажом информации о джибобах!
— Возможно-возможно, — загадочно ответила седая дама и одарила коллег интригующей улыбкой.
— Рымник, что значит «вычёркивайте»? Ты издеваешься над нами?
Белла Борисовна негодующе смотрела на Костика поверх очков. Юлия Генриховна перелистывала распечатки, водила тонким пальчиком по строчкам. «Бебела и Юльхен. Что они понимают?» — думал Костик. Разве объяснишь им, что не может он взять и спустить в унитаз идею, которая, похоже, уже оперилась, точно птенец, и зажила своей жизнью, готовая выпорхнуть из гнезда в любой момент.
Хорош же он будет! «Продвинутые» останутся в городе, потому что поверили, приняли за чистую монету созданную им философию джибобства, а он отправится на спартакиаду тешить свои амбиции и пускать слюни возле недоступной красотки. Как не вспомнить Антохины слова: «Целостней надо быть, братец, целостней!»
— Если нам не считаешь нужным объяснять, расскажи Максиму Петровичу.
Костик перевёл взгляд на грузного персонажа, сидевшего на хлипком для его комплекции стуле и украдкой пялящегося на ноги Юльхен. Тот сильно смахивал на Доктора Хауса, только откормленного, обрюзгшего, в нелепом коричневом костюме-тройке.
Представитель РОНО Максим Петрович приходил в школу часто. За один только март Костик видел его два раза. При упоминании своего имени он выпрямился, прокашлялся, будто именно ему предстояло держать долгую объяснительную речь, и напряжённо взглянул на Костика, склонив голову набок, как смышлёная овчарка. Костик сделал шаг к нему и, тоже повернув голову вбок — зеркально с ним, — вежливо спросил:
— Вам действительно нужны мои объяснения?
Доктор Хаус кивнул.
— Я не считаю возможным, чтобы… — начал было Костик, но остановился на полуслове, будто подавившись острой рыбной косточкой.
— Костя, ты же разумный мальчик! — выдохнула Бебела.
Разумный мальчик. Из её уст это прозвучало как-то снисходительно. Разумный — так говорят о выдрессированных комнатных собачках, приносящих хозяину тапочки, о цирковых пудельках, перепрыгивающих в чехарде через спины друг друга, о хомячке, затаскивающем вату в самодельную тряпичную норку; наконец, о грудном ребёнке, цепкой крохотной лапкой хватающем протянутую ему ложку. «Ах, какой разумный карапуз!» И все ритуально умиляются.
— Идти на поводу у толпы, — поддержала Бебелу Юльхен, — это, по меньшей мере, глупо. И не очень-то солидно для личности, если ты, конечно, хочешь ею быть. Меняешь решение по поводу поездки уже второй раз.
«Да что они все знают о моей личности!» — негодовал Костик. — «Идти на поводу у толпы… Это толпа идёт на поводу у меня!»
Нет, не дождутся! Он не будет разумным пёсиком!
— Многоуважаемые педагоги, — громко, с выражением произнёс Костик. — Я понимаю — отчёты и протоколы, куда от них денешься! Вам необходимо вписать причину отказа ученика Рымника в ваши документы. Так и напишите: «Отказ. По причине дебилизма». В РОНО поймут.
Он бросил взгляд на Максима Петровича, который оторвался наконец от созерцания ног Юльхен и с живым интересом уставился на новоявленного дебила. Костик подарил педагогу козырную улыбку. Он — джибоб. Он не должен никому ничего объяснять.
Глава 9. В ПОИСКАХ Г. Д
Свою фамилию Лена ненавидела. Приходько — что может быть паршивей? И примитивней. Все её некрасивые подружки в школе и балетной студии, как сговорились — носили фамилии звучные, приятно ласкающие слух и оставляющие послевкусие чего-то изысканного, недоступного, высшего: Оболенская, Вересаева, Рождественская, Рубинова. А она — Приходько. Даже страшненькая соседка Вика Веснянская — и та умудрилась заполучить от пропойцы-отца такую восхитительную, дарящую тонкий аромат весеннего букета фамилию. Захочешь, а кличку не придумаешь: не зацепиться. От «Приходько» веяло безденежьем, маршрутками, тоской спальных районов, пахнущей хлоркой половой тряпкой, которой школьная уборщица баба Валя собирала грязную воду и отжимала в ведро. Когда в твоё ухо впервые входит корявое слово «Приходько», воображение и впрямь рисует баб-Валины обветренные, жилистые руки, приземистую фигуру с низким широким тазом, толстый угреватый нос и короткую мясистую бычью шею. Плебс. У династии Приходько нет шансов улучшить породу.
Лена с удивлением обнаружила в Интернете, что огромное количество людей носит её фамилию и даже создаёт группы однофамильцев, регулярно устраиваются какие-то чаепития-посиделки. Это было выше её понимания. Встречаться с себе подобными «приходьками» — ну уж увольте! В одном только Лондоне «приходек» проживает по меньшей мере тридцать. Английские привидения, по данным британских учёных, вырождаются через четыреста лет. Приходьки не выродятся никогда. Зацепились, как репей за бегущую собаку, осели на всех континентах — ни выполоть, ни вытравить. Цепкое семя.
Лена искренне не понимала, почему её мать после развода с недотёпой-отцом вернула себе девичью фамилию Калачёва, а дочке оставила отцовскую.
«Так надо, девонька. Он же всё-таки отец. Любит тебя. Как будем смотреть ему в глаза, если у дочери его фамилию отнимем? Для него это будет предательством». Лена пыталась протестовать, объясняла матери, что «смотреть в глаза» — понятие иллюзорное, так как папенькины глаза после развода в их доме не появлялись совсем. Ушёл, словно сгинул, обозначив своё эфемерное присутствие в Лениной жизни лишь скудным ежемесячным переводом на мамину банковскую карточку. Но мать оставалась непреклонной. Калачёва — фамилия тоже, скажем, не Князева и не Разумовская, но Лене казалось: всё, что не «Приходько», то бесспорно, в разы лучше.
Как-то по глупости она поделилась своими мыслями с Ритой Носовой.
— Не парься, — флегматично хмыкнула Рита. — Помнишь, меня иногда раньше Носухой звали? Я сделала вид, что так и должно быть. Все успокоились и отвяли.
С Ритиной ли подачи или нет, но одноклассники очень быстро сообразили, что Лена комплексует из-за своей фамилии. И стали рифмовать её по поводу и без повода. Когда она входила в класс, какой-нибудь остряк обязательно щебетал: «О, пришла Приходько. А теперь развернулась и ушла Уходько».
Лена бесилась. Годам к двенадцати она научилась владеть собой и не реагировать, если слышала что-то в свой адрес. Помогала в этом её великая способность молчать больше пяти минут, которую она, впрочем, долго тренировала. А к тринадцати годам Лена похорошела. Мальчишки чувствовали её особую притягательность, но образ, за которым она пряталась — тёмные длинные волосы, бледное мраморное лицо, исключительная разборчивость в выборе круга общения, — всё это охлаждало пыл одноклассников. Её называли чаще просто «Ленка» или «Ленчик». Речёвка «Приходько-Уходько» как-то незаметно исчезла из словарного запаса сверстников, будто таковой и не было.