Он просил меня молиться с ним о ее излечении. Он просил у Бога чуда. Я с радостью в духе, но великой скорбью в сердце моем стал молиться за нее и за него. В один из дней февраля месяца два года тому назад я поехал причащать ее. Провел я у ее постели более двух часов. Молились, говорили, обсуждали; причастил я ее… Возвратившись домой, я на другой день получил письмо от А., что врачи осмотрели М. и решили продолжать лечение лучами. Состояние ее и духовно, и физически заметно улучшилось. Тогда я писал А., что первый «поворот» произошел. Пусть он надеется, что выздоровление возможно, но пусть помнит, что и ему, и ей нужно будет в таком случае изменить радикально жизнь, ибо чудо не совершается для того, чтобы они остались, какими были до чуда.
Через некоторое время, приблизительно две недели, я снова был в Лондоне, чтобы вторично причастить ее. Снова крепко молились и прочее.
И вот та, которая была совсем уже «развалиной» несколько дней тому назад, встает с постели, на автобусе едет в аэропорт, оттуда на самолете в Швейцарию, где ты их встретил. Живут они в горах, ходят гулять, она ест все, веселая и почти жизнерадостная. Затем через некоторое время едут в Париж, там ходят повсюду, по музеям, театрам и так далее… Приезжали в Лондон, чтобы показаться врачам. Врачи не находили следов «метастаза» или возврата. Они едут в Грецию, в Египет… но ничего нет, кроме искания «старого счастья», кроме желания «жить», как это было в прежние годы, до болезни.
А. не сказал ей, что у нее был рак, что она излечена чудом. Он поддерживал в ней убеждение, что прежние врачи ошиблись, что у нее ничего «страшного» не было… И в результате — чудо произошло без всякого коренного изменения в их жизни духовной. Не знаю, сохранила ли она статуэтку Будды, которую я видел у нее в госпитале и которую она с нескрываемым удовольствием показала мне, как нечто «чудное». В тот час я не хотел ее ничем опечалить и сказал только, что сам я люблю только ХРИСТА, и не хотел смотреть я на Будду. Ни она, ни А. меня не поняли.
Я не хочу входить в анализ жизни А. и М. Но я всегда считал А. богато одаренным для духовной жизни, и мне всегда было глубоко больно, что он не понял призвания Божия. Он предпочел некий «универсализм», который находит в наше время почву во многих умах. М. была под его влиянием, и, конечно, от него я прежде всего ждал понимания, что УНИВЕРСАЛЬНОСТЬ ХРИСТА есть единственная и подлинная универсальность. Что искать что бы то ни было и где бы то ни было нечто более универсальное — могут только те, кому не было дано жить благодать крещения… Естественным для меня было последовавшее снова ухудшение здоровья М. Для меня также было уже невероятно тяжело снова просить Бога, потому что моя первая надежда была обманута: они не переродились, не возродились. Ведь молитва за больных, за их выздоровление силою свыше, чудом, возможна только при «обещании» покаяться, то есть в корне изменить всю жизнь, чтобы слава Божия нашла свое место в них, чтобы вся последующая жизнь их проходила уже в плане именно Божией славы.
Подобно тебе, и я писал А., что, как ни тяжела его печаль, тот факт, что ему дано пережить М., он должен воспринять как новое призвание к новому подвигу, уже самому великому и торжественному. По его ответу я не вижу, чтобы слова мои нашли отклик в его душе. Все его письмо — плач «душевный», чтобы не сказать — «плотской». Мне так же, как и тебе, хотелось бы увидеть его «восставшим во весь рост», подлинно умудренным опытом… а он говорит о самоубийстве, то есть о намерении своем ускорить уход свой из этого мира, и что только слова М.: «Ты этого никогда не сделаешь» — удерживают его.
Я, конечно, буду ему еще писать, но нет уже в душе моей того вдохновения, которое было еще недавно; нет надежды, что он хочет восстать. Он почти по-женски «культивирует» свою скорбь. Сказать ему об этом резко, прямо, решительно, будет ли полезно? Я в этом не уверен. И потому отчасти молчу…
Тебе еще придется переживать много раз печаль о том, что не все люди с одинаковой силою стремятся к Богу; много раз страдать оттого, что они отказываются нередко идти навстречу Богу, Который их ищет со всякой «нежностью», с совершенно исключительным, Божественным смирением, без всякого, даже малейшего, насилия над ними. Проходя мое духовническое служение, — я немного яснее стал видеть, насколько «осторожен» Господь, насколько Он — благороден (прости за выражение сие). Он обращается с нами, как с равными Ему…
«Враги человеку домашние его»[399] — я понимаю так: всякий человек, который тем или иным образом препятствует нам идти к Богу, враг наш в той мере, в какой он препятствует. И несомненно, самое трудное положение создается именно с самыми близкими, потому что они любят нас, потому что их жизнь связана с нашей тысячью узлов. Но при всем том я верю в победу Христа, то есть в Его конечную победу.
Преданный тебе Софроний
Письмо 7. О Боговоплощении
О воплощении Слова «нашего ради спасения». Мнение о. Сергия Булгакова. О П. Евдокимове. Об обмирщении богословия
The Old Rectory,
Рождество 1970 г.[400]
[…] Относительно богословского «мнения» (теологуменон), что «воплощение Слова все равно совершилось бы независимо от падения Адама», а следовательно, и самый акт творения мира, телеологически, был предварением этого воплощения, могу сказать, что я лично не разделяю его вовсе. Последние десятилетия среди русских богословов это «мнение» постепенно распространялось. Выяснить точно, кому принадлежит это «богословское открытие», мне не представляется возможным. Хочу сказать, КТО впервые высказал его в беседах при встречах[401], которые бывали в России нередко в среде русской интеллигенции, остается неведомым. Но с убеждением начал о нем писать отец Сергий Булгаков[402]. В подтверждение этого мнения он приводил, во-первых, слова Символа веры: «НАС РАДИ ЧЕЛОВЕК и нашего ради спасения»… Первое положение: «нас ради человек», для него являлось показателем, что акт воплощения все равно совершился бы[403]. Вторым аргументом для него было одно выражение преподобного Максима Исповедника, теперь не могу тебе указать, в каком из его творений; в начале тридцатых годов я в библиотеке Свято-Пантелеимоновского монастыря внимательно остановился на этом тексте и пришел к убеждению, что подобное толкование мысли св. Максима, которое мы видим у Булгакова, является «натяжкой» (тенденциозная интерпретация). Вот и все, насколько я знаю, что можно привести как «учение святых отцов»… Покойный Павел Евдокимов был горячим последователем отца Сергия Булгакова. Он считал его самым великим из богословов нашего времени. Принял он и «Софиологию» отца Сергия… И сам, богато одаренный поэтическим даром (в положительном и отчасти отрицательном смысле), он сделал немало богословских открытий. Соглашаюсь, что для многих европейцев Евдокимов и Оливье Клэман являются наиболее блестящими выразителями Православия.
В моей книге «Старец Силуан» я тоже останавливаюсь на этом моменте, поскольку предо мною стояла задача указать на неразрывную связь нашего догматического видения с духовным или аскетическим актом. Там я говорю, что:
«Цель (последний смысл) тварного мира не в его бытии самом по себе, в самом себе, ради самого себя, в своем образе бытия, а познание тварью (своего) Творца и обожение твари…
Причиною сотворения мира является преизбыточествующая благость Божия и никак не необходимость воплощения Бога Слова; иными словами: воплощение Бога Слова никак не являлось НЕОБХОДИМЫМ для Самого Слова, и творение мира никак не являлось только предварительным актом воплощения Бога…
Снисхождение Слова не есть показатель самодовлеющей ценности мира, но цель или смысл этого снисхождения открывается в имени, которое воспринял воплотившийся Бог Слово, — ИИСУС СПАСИТЕЛЬ: «И наречешь имя Ему Иисус, ибо Он спасет людей Своих (от грехов их)»[404].
…образ данного эмпирического бытия не есть реализация Божественного идеального мира, то есть такая реализация, без которой и самое Божественное бытие явилось бы ущербленным, несовершенным.
…воплощение Бога Слова не есть завершение теогонического процесса, то есть завершение развития в Самом Божестве, и в этом смысле необходимое для Самого Бога, для полноты Его Бытия…»[405]
Я полагаю, что та новая богословская тенденция, которую ты отметил в сочинениях Павла Евдокимова, идет в параллель с совершающейся повсюду «секуляризацией», «обмирщением». Она, несомненно, богословски оправдывает этот процесс, связанный с утерей правильного понимания «богословия», которое, по существу, занято главным образом учением о Боге, у нас, христиан, о Святой Троице. Конечно, возможно до известной степени подходить ко всякому явлению с «богословской точки зрения», но современное движение переходит все разумные грани; отсюда: богословие красоты, богословие пола (секс), богословие революции и подобное… Отсюда же тенденция придать тварному миру абсолютную ценность; у многих, особенно «ученых», полный развод (divorce) с проблемой «потустороннего мира», проблемой победы над смертью, воскресением.
Не стоит задерживать тебя с изложением моих взглядов, о которых ты знаешь из книги «Старец Силуан»…
С любовью А. Софроний
Часть седьмая. Приложение II. Из писем Д. Бальфура
Письмо 1. «Старец — не оракул»
О братстве «Ζωή». О возможности жить и учиться в Греции. О разрыве духовного послушания старцу Силуану
Афины, 7 апреля 1936 г.
Христос воскресе!