не от Бога, а от мудрой (но человеческой) услужливости старца; я же оказываюсь в положении юноши в Евангелии; ученика Великого Пимена и братьев Великого Антония… «Свари им кашицу и отпусти с миром». Согласен: очень может быть, что я на большее неспособен. Однако сказано: отпустить с миром, а не со смущением…
Быть может, мира у меня на душе никогда не будет и не может быть, ибо я много грешил и грешу. Быть может, лучше мне остаться здесь, ибо я способен лишь на поведение очень низкого качества. Но я действительно думаю, что для того, чтобы я поступил по вере, нужны мне большая уверенность и настойчивость со стороны повелевающего. Если бы отец Силуан объявил мне Божию волю с таким тоном и строгостью и силой, что не оставляет места для колебания, если бы он повторял то же самое при малейшей попытке отклониться и не отступал, я не думаю, чтобы я опустился до компромисса. Но Вы скажете, что жизнь по таким неуклонным, абсолютным приказаниям не есть жизнь по вере; и, может быть, Вы — правы. Это-тонкая вещь, и с ней грубо обращаться нельзя. Вера предполагает охоту. Позволительно ли заставить верить? Однако хочется жизни во всяком случае по Божией воле.
Кстати, не я назначил отца Силуана моим старцем, а владыка Вениамин (да воздаст ему Господь за такое доброе дело). Я лишь согласился. Потом мы оба писали старцу, добились его согласия. Но инициатива была со стороны владыки, и для меня неожиданна.
Я очень прошу забыть те очень немногие слова, которые я сказал по поводу возможности предвзятости у Вас и у отца Силуана в суждениях о Греческой Церкви. Дело не в этом. Я думаю, однако, что Вам все-таки трудно судить по — человечески, ибо Вы окружены массой людей, говорящих вздор о Греческой Церкви, и не имеете возможности очень много наблюдать. Я сам только теперь освобождаюсь от некоторых предрассудков. Причину их я вижу в том, главным образом, что я жил 1) среди греческих униатов и 2) среди русских и видел, главным образом, 3) Афон и 4) Солунь. Но и униаты, и русские клевещут на греков, а Македония и Афон очень отличаются от типов, встречающихся здесь. Однако о том, что непонимание или незнание греков может играть роль в ответах отца Силуана, данных по молитве, у меня никогда не было и мысли.
Я провел Святую Пасху здесь, в Πεντέλη, потом уехал на три недели в Κύμη (смотрите письмо к отцу Василию) и теперь вернулся в Афины. Архиепископ Хризостом зачислил меня в братию Πεντέλη; то есть, оставаясь членом Русской Церкви, я получаю комнату в монастыре и 1500 драхм в месяц в качестве временного члена братии и студента богословия. Πεντέλη находится не очень далеко от Афин, тридцать пять минут на автобусе, который ходит туда и обратно восемь раз в день. Место высокое, прохладное, красивое. Маленький, но богатый монастырь, штатный: человек десять — пятнадцать монашествующих на месте, но почти все архимандриты и другие клирики из монахов, принадлежащие прямо к Афинской епархии, зачислены в братию. Монахи и иеромонахи хороши и спокойны и не болтливы, но не особенно ревностны; маленький ленивенький идиоритм[409] без движения, но и без интриг и разговоров. Мне дали обширную комнату с собственной кухней и уборной — очень удобно. Служба идет регулярно и достаточно чинно. Есть возможность молиться. Главное — тишина, свобода от любопытства и болтливости; можно жить совсем независимо, — исполнить свои обязанности в церкви и потом уйти от людей совершенно. По воскресеньям приезжает народ, экскурсии и так далее, — но это только раз в неделю и не целый день. Конечно, надо готовить себе пищу, но достать пищу — легко; торговцы разносят хлеб, молоко и так далее ежедневно. Одним словом, на лето я устроен идеально, имея почти все преимущества той уединенной жизни, которую я мечтал найти на Афоне, но без ее недостатков и трудностей. В частности, регулярный доход избавляет от очень многих забот и от потери времени. Когда же начнутся занятия в университете, или мне дадут (бесплатно и вдобавок к моему положению здесь — куда я буду возвращаться изредка на день — два) комнату в Метохии, обители в Афинах, или меня устроят в психиатрической больнице, о которой я писал, или в каком — нибудь другом учреждении в качестве ἐφημέριος[410]. В богословской школе согласились сбавить мне не два года, а лишь один. Я поскорбел, ибо вначале казалось, что сбавят два; но теперь примирился, — говорят, отдельные профессора согласятся на то, чтобы я пропустил лекции и лишь сдал экзамен. Остается лишь представить свидетельство об окончании гимназии. Надеюсь, что не будет затруднений с этим: написал в Англию.
Я очень рад тому, что отец К. пишет из Сербии. На днях отец Лазарь сообщил мне из Иерусалима: «Я поговорил с владыкой (митрополитом Анастасием) о преследовании Вас на Афоне. Он говорит, что через архимандрита Феофана, который скоро поедет туда, он даст им понять, что он совершенно не одобряет их образ действий. Он говорит, что у него действительно справились афонцы насчет Вас, и он ответил, что Вы «не из наших», то есть из другой юрисдикции. Он говорит, что ему и в голову не пришло, что может возникать какое-либо преследование. Но, говорит, можно ожидать подобных вещей на Афоне, так как там много незнания и фанатизма. Если пишете ему, то он, как Вы желаете, в ответном письме заявит Вам, что не он возбудил дело»…
Опять посылаю несколько удачных снимков. Отец Силуан вышел хорошо. Теперь будет с моей стороны довольно долгое молчание. Во всяком случае, длинных писем писать не буду.
Да хранит вас всех Господь. Молитесь за мое спасение.
Димитрий
Письмо 3. Об Иоанне Креста
О богооставленности. Выдержки из книги Иоанна Креста
Апрель — май 1936 г.[411]
Дорогой отец Софроний, пишу так, чтобы страницу — две можно показать другим (но не тем, кто будет смущен моим пребыванием среди новостильников), а остальное для Вас.
Я очень скорблю о Вашей «богооставленности»; тем более что чувствую, что я отчасти причина ее, — то есть Вы кое — что потеряли при первой встрече со мной. В этом отношении Вы действительно понесли потерю, ибо ничего из меня не вышло и не выходит.
Но уверены ли Вы, что «мрак», который «окружает Вашу душу», не есть знак восхождения к Богу, таинственного и болезненного действия Божьего света в душе? О таких вещах я могу говорить только по книгам и с большой осторожностью. Вы просили меня перевести книгу St Jean de la Croix, и поэтому я смею прислать Вам прилагаемую переведенную цитату.
Когда мне приходит память о Вас, я всегда молюсь за Вас. И на Божественной литургии неизменно поминаю. Хотелось бы Вам помочь духовно. Вы так много помогли мне и при первой моей поездке, и при второй, и письмами Вашими. Но что я могу дать Вам, я, грешный, и слабый, и недостойный, и неразумный, и окаянный, и неопытный? Лишь бы самому не погибнуть…
Память о Вас останется у меня сильна и ясна после этой зимы; она часто ко мне приходит. И жалко мне, что Вы так страдаете. Но думаю, что Господь посылает Вам это, возвышает Вас этим, хотя Вы не можете этого чувствовать теперь. И верю в силу Вашей души, и в Его милость.
Молитесь за меня, грешного.
Давид
Чтобы очистить и усовершенствовать преуспевших, Бог лишает их сил, чувств и смысла, как духовных, так и нравственных, как внутренних, так и внешних; Он оставляет ум их во мраке, волю в сухости, память без воспоминаний; стремления души поглощаются страданием, горестью и скорбью… В ней нет больше ни чувства, ни вкуса духовных благ, недавно привлекавших ее; и это лишение является у Бога одним из условий, без которых не может постичь то чисто духовное отношение, которое называется союзом Любви. Господь совершает все это в душе посредством чистого и мрачного Созерцания.
Эта мрачная ночь есть действие Бога в душе с целью очистить ее от обыкновенных ее невежеств и несовершенств, естественных и духовных. Созерцательные его называют «созерцание врожденное» и «таинственное богословие». Бог учит душу тайно, в совершенной любви, без ее вмешательства, без того даже, чтобы она поняла, в чем состоит это богоданное созерцание. Это — Божья Премудрость… очищающая и просвещающая душу…
По двум причинам эта Божья Премудрость является не только Ночью и Мраком для души, но и болезнью и пыткой. Во — первых, она превышает способность души и тем самым представляется для нее мрачной. Во-вторых, душа — худородна и нечиста; поэтому Свет для нее является скорбным, мучительным и в то же время мрачным…
Пока душа не очистится до конца, созерцание, овладевая душой (проникая в душу), наполняет ее духовным мраком. Причина — не только в превосходной светлости его, но и в том, что естественный разум души парализуется в этом акте…
Свет и Премудрость созерцания — чрезвычайно ясны и чисты; тогда как душа, в которую они проникают, — мрачна и нечиста. Отсюда одна причина страдания. Эта чистота, которая борется с нечистотой, чтобы ее прогнать, так ясно открывает душе, насколько она осквернена и жалка, что ей мнится, будто Бог преследует ее как врага Своего. Это впечатление вызывает сильнейшее страдание: душа воображает себе, будто Бог ее отверг. Эти впечатления происходят оттого, что ум поглощается познанием и чувством своих зол и своего ничтожества. Ибо в этот момент Божественный и мрачный Свет показывает ей все ее неверности, чтобы она убедилась в том, что собственными средствами она не может поступить иначе…
Когда Божественное созерцание проникает в нее с некоторой силой, чтобы укрепить ее и овладеть ею, душа тем самым так мучается в своей слабости, что чуть не изнемогает совсем от бессилия, особенно когда идет сильнейшее проникновение. Тогда чувства и дух, словно удрученные огромной невидимой ношей, испытывают такое страдание, такую агонию, что считали бы избавлением и милостью, если бы можно было умереть. Под силой этого чувства и удручения душа сознает себя настолько отдаленной от всякой милости Божией, что она думает (и не ошибается), что все то, на что она раньше опиралас