Вместе с начальником заставы продумывал самые хитроумные и поучительные варианты учений. А Кирпиченков бахвалился: «Схватил учебного. Заслужил орден, но в крайнем случае согласен на медаль».
И лишь когда рядовой Трегубович обнаружил в море человека на резиновой лодке и когда дружинник Алунс вывел со стоянки быстроходную яхту и задержал нарушителя, Кирпиченков немного притих, стал собраннее и время от времени многозначительно изрекал:
— Да… вилла «Эдит»…
Лето стремительно отсчитывало дни. Каждое утро море приносило с собой обжигающе-холодное дыхание севера. Пляж заметно поредел. И пришла ночь, когда угрюмые тучи сыпанули на землю первый снег.
— Теперь и вовсе заживем, — говорил Кирпиченков. — Вот только легкой музыки будет маловато.
…В эту ночь Кирпиченков пошел на границу старшим наряда. Аничкин колебался: назначать или не назначать. И решил назначить: пусть почувствует ответственность.
Наряд возвращался на заставу, когда Кирпиченков увидел на берегу необычный след. Было похоже, будто по земле, припорошенной снегом, протащили человека. Вместе с напарником Кирпиченков склонился над следом. Доложить на заставу? Наверное, опять какой-нибудь завсегдатай прибрежного ресторана «перебрал» и, забыв, что декабрь — не июль, решил полежать на бывшем пляже. Доложишь — вихрем примчится тревожная группа и теперь уже сам Кирпиченков сделается объектом насмешек.
Время шло, а Кирпиченков так и «не успел» принять решения. В темноте послышались шаги — это возвращались с фланга ефрейтор Пазыка и рядовой Трегубович.
Пазыка едва взглянул на след, как тут же помчался к розетке. Доложил на заставу и приказал начать поиск.
След привел пограничников в сосновую рощу. И здесь Кирпиченков раскрыл рот от изумления.
За кустом лежало какое-то чудовище: на голове — маска, на ногах — ласты. Рядом диковинный аппарат: бамбуковые палки, волейбольные камеры, маленькие весла. Что-то вроде водного велосипеда. Не, иначе, снова учебный нарушитель. Капитан — мастер на выдумки!
— Встать! — приказал Пазыка.
— Не могу, — глуховатым голосом ответило «чудовище». — Пока не сниму ласты — не могу.
Неизвестного обыскали. Оружия у него не оказалось.
— Вы напрасно принимаете меня за нарушителя, — снова заговорил неизвестный. — Я инженер-конструктор, испытываю плавательный аппарат. Вот мои документы.
Пазыка взял протянутую ему пачку документов. Паспорт. Военный билет. Диплом об окончании института. Членский билет общества ДОСААФ. Все документы безупречны.
Подоспела тревожная группа: капитан Аничкин, сержант Черный.
— Товарищ капитан, — взмолился инженер-конструктор, — ваши солдаты хотят меня задержать. Они, видимо, шутят. За что? Посмотрите мои документы.
— Задержанного — на заставу! — приказал сержанту Аничкин.
— Вы ответите, — начал угрожать неизвестный. — Вы не имеете права. Я честный гражданин…
«Честный гражданин», «инженер-конструктор» оказался матерым нарушителем границы…
Кирпиченков сник. Даже те, кто обычно слушал его, клеймили теперь Кирпиченкова за беспечность, благодушие, говорили, что у него нет чувства бдительности.
Аничкин понимал, что такая коллективная «баня» пойдет Кирпиченкову на пользу, смоет с него шелуху. Но понимал и другое: надо знать меру, вовремя остановиться, иначе совсем опустятся у парня руки и былая уверенность в свои силы может смениться апатией и безверием.
— Помните, я обещал вам, что скучать не придется? — спросил он как-то Кирпиченкова.
— Помню, товарищ капитан, — потупился тот.
— Значит, «вилла «Эдит»?..
— С детством покончено, — твердо сказал Кирпиченков, на лету подхватив мысль капитана. — Здесь пограничная застава. — И тихо добавил: — Настоящая…
— Да, Кирпиченков, — заключил Аничкин. — Граница везде граница. И слова «выше бдительность» — это, товарищ дорогой, не просто слова…
На Курской дуге Аничкин был минером. Друзья говорили, что он родился в рубашке. Еще бы: на его счету 2 500 обезвреженных мин. А ведь случалось, испытывал на себе прыгающую мину, был совсем рядом с сержантом, наступившим на мину, слышал его последние слова: «Братцы… Ложись!»
Курская дуга запомнилась на всю жизнь. Мины — тоже. И конечно же, человек не мина. Но порой бывает так, что подойти к нему нужно с не меньшей осторожностью. Иначе «взрыв» — и все усилия воспитателя летят в тартарары…
В подразделение связи, где служит сейчас капитан Аничкин, перевели с заставы «трудного» человека — рядового Балягина. Аничкин воспринял это без особого восторга: кому интересно получать такое «пополнение»? Но к встрече подготовился основательно.
Перво-наперво выяснил, есть ли в подразделении земляки Балягина. Оказалось, есть. Ефрейтор Анисимов, коммунист. На первую беседу пригласил обоих.
Балягин вошел, небрежно доложил, присел на краешек стула, словно подчеркивая, что долго выслушивать «мораль» у него нет особого желания. Мельком взглянул на грудь Анисимова: знак «Отличник Советской Армии», знак специалиста первого класса. И наверное, в карточке ни одного взыскания, хоть икону пиши.
Ну и пусть! А он, Балягин, каким был, таким и останется. И никому не удастся «лепить» из него что вздумается. Интересно, с чего начнет этот капитан? Сейчас будет долго и надоедливо перечислять его, Балягина, нарушения и доказывать, что это несовместимо, и так далее. Небось, все уже разузнал о его, Балягина, прошлых грехах.
— Между прочим, ваш земляк, горьковчанин, — Аничкин кивнул на Анисимова.
Балягин нахмурился. Еще раз скользнул взглядом по груди земляка. Ну и хитер капитан, специально привел этого Анисимова, мол, сравнивай, сопоставляй, кто он, а кто ты.
— Все, что было в прошлом, забудем, — сказал Аничкин.
— Посмотрим, — уклончиво сказал Балягин.
Аничкина взорвало, но он собрал всю волю, чтобы сдержаться. Терпение, бывший минер, терпение!
— Посмотрим, — в тон Балягину повторил Аничкин.
Таков был этот короткий разговор, разговор без угроз, без напоминаний о прошлом, без призывов стать на правильный путь.
— Крутой характер, самолюбивый, — сказал Аничкин Анисимову, когда Балягин вышел. — Надо помочь. Но без спешки, продуманно. И знаете что? Пойдем на известный риск — попробуем лечить смехом.
Через неделю Балягин вступил в пререкание со старшиной. Получил наряд вне очереди. В личное время, когда никого в помещении не было, притащил ведро с водой, тряпку. Закрыл дверь, чтобы не было «наблюдателей», и принялся мыть пол.
— Давай, давай, братишка, — просунулся в дверь балагур Блохин. — Надраивай, я люблю, когда чисто, уютно и мухи не кусают.
Балягин запустил в него мокрой тряпкой, но тот успел увернуться.
Ничто так не влияло на Балягина, как шутка, ирония, смех. Стараясь не подавать виду, что шутки сослуживцев бесят его, он мысленно давал слово вести себя так, чтобы выбить почву из-под ног остряков.
Долго держался. Но однажды произошел срыв. Вернулся из городского отпуска вовремя, доложил, что все в порядке. А на койке, в укромном уголке, «раздавил» четвертинку.
Утром узнал: рота поднималась по тревоге, а он, Балягин, спал беспробудным сном.
— Построились мы, у всех лица серьезные, — рассказывал ему Анисимов, — а как увидели тебя, услышали твой храп — за животы похватались…
Балягин покраснел, отвернулся. А потом, улучив удобный момент, подошел к Анисимову.
— Больше надо мной смеяться не придется. Так и передай капитану. И не думай, что только ты способен награду заслужить. Вот наказание отбуду и тогда…
«Молодец, наконец-то берешься за ум», — хотелось сказать Анисимову, но он не сказал этих слов. Лукаво взглянул на Балягина и, удивительно точно копируя его, проговорил:
— Посмотрим…
И пожалуй, впервые за все время Балягин рассмеялся — чистосердечно, от души.
Хорошо помнит капитан Аничкин два этих случая, когда удалось «подобрать ключи» к людям. Когда сама жизнь помогла сделать это.
Не было здесь крика, шума, призывных речей, не было слезливого уговаривания и угроз.
Была простая человеческая агитация фактами, рожденными самой жизнью.
Василий НикитинЖЕНЬКА С МАЛОЙ ЗЕМЛИ
Всякое в жизни бывает. Кто попадает с корабля на бал, кто из огня в полымя, а Женька Вороной на двадцать первом году своей жизни попал с Крутого берега на Малую землю и сделал немало открытий. Каких? Пожалуй, весьма ценных. Путь его был не так уж тернист, но и не из легких.
Крутой берег — родной край Женьки, где стоит небольшая деревенька, укутанная лесами с милой зауральской тишиной. Малая земля — пограничная застава. Такое название закрепилось за ней неофициально. Оно бытует среди солдат, встречается в их дневниках, в письмах к любимым. Кто-то даже сочинил стих на мотив популярной песни:
Я служу далеко на границе,
Где стынет холодная горная мгла.
Здесь, на нашей Малой землице
Все дороги пурга замела.
Да, пути-дороги на Малую землю открываются только в конце июня и закрываются в начале сентября. С Большой земли они карабкаются сюда по разным ущельям и сходятся в одном месте — на Серой горке, высота которой около четырех тысяч метров над уровнем моря. Сделав десятка два витков, узенькая тропка перепрыгивает по Чертову мостику на Черную горку, петляя над головокружительной бездной, перебирается на Красную горку и отсюда, извиваясь змеей, стремительно падает в долину, к пограничной заставе.
Раньше, лет тридцать назад, по этой дороге ходили караваны верблюдов, чьи кости и теперь можно отыскать под грудами камней в кромешных ущельях. Немало там и человеческих черепов, простреленных вражескими пулями и снесенных страшными обвалами.
Ныне и на заставу, и в отдаленные колхозы все грузы доставляются самолетами.
Женька Вороной прибыл сюда тоже по воздушной трассе. Юркий «Антон» ловко спикировал на крохотную площадку, отвоеванную пограничниками у горной реки. Этот аэродром летчики называют «Две горы и две дыры». В одну дыру они влетают, через другую, зияющую меж гор, торопятся взлететь в небо, пока не нагрянули тучи, которые здесь особенно тяжелы и дождливы.