— Если меня долго не будет, сама выбирайся. Вспоминай, как ты сюда попала, и выбирайся. Но я обязательно вернусь!
Степка кивнула, прикрыла лицо руками и всхлипнула:
— Бедный, бедный Бобина!
Галя положила ей руку на плечо, а про себя подумала, раз Степка плачет, то с нее сошел этот дурман. Ведь кто-то ее послал к пропасти, и она шла как заговоренная.
— Вспоминай, пожалуйста! Все вспоминай и жди меня. Мы виделись с тобой, как мне кажется, сегодня вечером. Как же ты могла еще раньше очутиться в туннеле? Непонятно… Ну пока! Держись!
Девочка улыбнулась и помахала ей рукой. И тогда Галя засомневалась, ее ли она видела на остановке? Черты лица были будто те же и все-таки совсем другие…
Бригадирус торжествовал: старохламс не смог схватить несистемника. Толстяк вампир теперь посидит на диете птички-колибри: каждый день только капелька нектара, а не ведра густой крови, как раньше. Чиновники офиса бешеного пространства разжирели до деградации.
Бригадирус потер усы-антенны. Он знал о Черном Хозяине куда больше, чем тот предполагал. Работа такая — все знать.
— Нутс-нутс. Формируйс Чернаяс Свиньяс! — и Бригадирус бросил на поимку несистемника новоклонию ноу-хау. — Маршс! Не подкачайс!
— Радас служитьс, — прохрюкала Черная Свинья.
Дело теперь обстояло куда серьезней — старохламс мог потеснить новоклонов на многие тысячелетия. Сам буйствовал, но это было показателем внутренней обесточенности. У Бригадируса этот показатель всего один и пять десятых процента, ведь он-то практически новый.
— Так что ктос когос? Добытс сердцес и добытс душус!
— Естс, естс, естс! — Черная Свинья полетела к Переходу.
Галя побежала к пещере, отсчитывая три указанных Степкой поворота.
— Не расслабляйся, Горбушина! — подбадривала она себя, — теперь ты не одна.
Внезапно девочка замерла от удивления. В нескольких шагах от нее на камнях пищали маленькие котята. Самый пушистенький поднялся и заковылял к обрыву.
— Ой, кис-кис!
Галя подошла к котенку и, стараясь сгрести его поудобнее, подула малышу в мордочку. Земным котятам это нравилось, но этот страшно зашипел и испарился. Она проделала то же и с другими зверьками, и все они исчезли, как будто ее дыхание было огнем Змея Горыныча.
«Не забывай, дорогуша, где ты!» — напомнила себе Галя, вспоминая бабушкины интонации.
Навстречу брели тени, они не уступали дороги, и Галя заставляла себя не обращать внимания, что идет сквозь печальные толпы. Но вот минул третий поворот, и она оказалась перед высокой пещерой.
Тени равнодушно текли мимо, они не замечали сводчатой залы. Галя теперь знала: они не могут ни остановиться, ни повернуть назад. Они здесь, но одновременно уже не здесь.
Пещера напоминала вход в метро. Даже эскалатор настоящий, только на нем никого не было. Дорожка сбегала вниз, и Галя задумалась. На всякий случай поискала схему, но, понятно, ничего подобного не нашла.
— Конечно, у них тут никакого порядка. В человеческом смысле, — поправила себя девочка. — Интересно, куда ведет сей эскалаторчик?
На ее внутренний вопрос пришел неожиданный ответ. Перед взором возникла чистая доска, похожая на сиденье от табуретки.
— Ну и что? — не поняла Галя.
И услышала ответ:
— Чистая руна. Руна Одина. Судьба готовится испытать вас на прочность.
— Кто со мной говорит? — испугалась Горбушина.
— Чистая руна. Руна Одина. Судьба готовится испытать вас на прочность. Судьба готовится испытать вас на прочность. Судьба готовится испытать вас на прочность, — незнакомый голос заклинило.
— Автоответчик безмозглый! А ну пшел под печку! — рассердилась Галя.
Между тем Черная Свинья убедилась, что план с котятами провалился. Раздраженно щелкая и брякая, она наблюдала за тем, как объект вошел в личный подъемник Черного Хозяина.
Сам любил на досуге побродить по полосе отчуждения у Перехода, размышляя о перипетиях Вселенского бытия-небытия, игре-неигре. В общем, любил посурьезничать в одиночестве. Но больше никто не смел сюда и носа казать. Полоса Отчуждения! Переход! Работнички бешеного пространства сюда и не стремились.
Черная Свинья не имела разрешения входить в личные владения Самого и она запросила Бригадируса.
— Несистемникс вошелс в подъемнике к Черномус Хозяинус!
Но никакая супер-пуперсвязь на Переходе и Полосе Отчуждения не действовала. Это была территория вне связи, территория Непознаваемого.
— Объектус попадетс в личныйс кабинетус к Самомус, старохламс ликоватьс, — используя все виды ментальной энергии, балаболила Свинья.
Ответа не было, и она решила рискнуть. Если ее замысел удастся, то это большой прогресс! Есть шанс, что новоклоны совсем скоро смогут попереть старохламс!
Черная Свинья стала грудой человечьих костей. В качестве примера она использовала знаменитую картину художника Верещагина.
Желтый череп подкатился к Галиным ногам и, приоткрыв челюсти, замер. Девочка отступила. Череп щелкнул зубами и прыгнул на нее. Галя поскользнулась, упала и покатилась вниз.
Раздался треск, энергетический удар разорвал туман.
Глава 12Склеп фамильный — гроб открытый
Тане Плещеевой было известно много такого, что должна знать ученица мага районного значения. Осиновое полено и осиновый кол — вещи просто обязательные, когда имеешь дело с вампирами, упырями, оборотнями и прочей нечистью. Она мечтала о Большой Книге Превращений, о которой однажды рассказывал маг, Голубой Книге Чудес, Черном Зеркале, открывающем ход в зловещее подземелье. Вы не поверите, но, несмотря на все это, маг ставил Таньке самые низкие баллы и был ею недоволен.
— У вас, Плещеева, романтичное отношение к Таинственному. И, к сожалению, мало злости. Я еще подумаю, но не обижайтесь, если я вас все же отчислю.
— Я накоплю, я изменюсь! Вы меня не узнаете! Я… Я злею с каждой минутой. Нет, с каждой секундой! — для наглядности Танька щурилась и когтила себя черными накладными ногтями.
Мага можно было понять — он мечтал об ученике. Но он желал Ученика с Большой Буквы. И, кстати, это в его квартире били часы, которые Сверчок принимал за башенные.
Димка, как и все остальные соседи, считал мага тихим интеллигентным выпивохой и относился к нему весьма дружественно, но, можно сказать, близоруко. У мага было много личин. И сейчас он в одной из них преспокойно спал за стенкой, в нескольких метрах от Димки Сверчкова. А башенные часы районного учителя магии глухо били три часа пополуночи.
Телефон зазвонил еще раз.
— Але! — прошептал Димка, ему не хотелось, чтобы родители проснулись. — Але! Кто это? Плохо слышно. Алло!
— Сверчок, не упусти свой шанс, пригласи девушку в гости, — раздался знакомый голос.
— Степка! Где ты была? Я чуть ваш дом не перевернул. Как ненормальный в дверь колотил.
— У Тамары Арсентьевны.
— Сейчас ты от нее звонишь?
— С мобильника.
— А ты где?
— Подойди к окну.
Димка выключил настольную лампу, глянул в черное стекло и обомлел. Она стояла внизу и махала ему рукой. Он видел, как блестели ее зубы в лунном свете и выделялась на снегу темная спина Боба.
— Ну, — сказала она. — Привет, малыш!
Так ему, по крайней мере, показалось, и он тоже махнул рукой в открытую форточку.
— Иди скорей! Я сейчас! — забыв, что родители спят, и что на дворе глубокая ночь, Димка помчался к двери.
Только он успел щелкнуть замком, в коридор ввалился Боб и злобно заворчал. Сверчок приложил палец к губам и, кивнув на закрытую дверь родительской спальни, пригласил гостей в свою комнату.
Стефания скользнула в его берлогу и с разбега упала на диван, не снимая дубленки.
— Ну, — она расплылась в улыбке, — во что будем играть?
Сверчок опустился на стул, увидел на полу помятую фотокарточку, нагнулся и поднял ее. В который раз ему в голову пришла мысль, что в комнате рядом с ним и на снимке — два совершенно разных человека. Да и Боба он не узнавал — слишком молодой, толстый… Впрочем, этот Боб ему кого-то напоминал…
— Проснись, бэби. Я с тобой, а ты вертишь какую-то фотку. Что-то ты скис совсем, — Стефания поднялась, и он почему-то испугался.
Но гостья, заметив это, прошла мимо и взяла с полки картинку в прозрачной рамке.
— Я не хуже ее?
На картинке были изображены Ромео и Джульетта в счастливый миг признанья. Стефания подарила ему эту гравюрку, а потом предложила послушать Шекспира по-английски. Она читала, а Димка смотрел, как движутся ее губы, как вздымается грудь, и его бросало то в жар, то в холод. Английский на такой скорости он не понимал, но готов был терпеть эту сладкую муку вечно.
— Ты бы хотел, как они? — напомнила о себе гостья, расстегивая длинную дубленку.
Сверчок обомлел, под дубленкой было платье точь-в-точь, как у Джульетты на гравюре.
— Что, как они? — у него затряслись руки.
— Ну, все.
— Все?..
— Да, вместе умереть…
— Прямо сейчас?
— А что, слабо? Будем сидеть на облачке, и болтать ногами.
— Ты же сама говорила, какая чушь то, что брат Лоренцо придумал эту дешевку со склепом и что тут пахнет бульварным ужастиком.
— Я была чокнутой, а теперь повзрослела, изменилась. Разве ты этого не заметил?
— Заметил, — губы у Сверчка стали деревянными.
— Взрослая жизнь — шелуха. Все важное у нас сейчас. Склепик и гробики — вот то, что надо. Прохлада, никаких уроков, и вечно вместе. Вау, уже полчетвертого.
— Я завтра в школе усну, — попытался пошутить Димка.
— Лучше не просыпаться! — она подошла к нему близко-близко.
Собака злобно оскалилась, заворчала и надвинулась на Сверчкова. Тот закоченел. От гостьи веяло могильным холодом.
Димка беспомощно провел рукой по своей груди и обомлел. На нем был костюм Ромео. Самый настоящий, точь-в-точь как на гравюре.
— Это что, фокус?
— Да, простенький, — хищно блеснули зубы. — Тебе нравится? Посмотри на свой кинжальчик, достань его из ножен.