В такси я пошла работать на несколько месяцев, чтобы написать очерки о работе такси для молодежной газеты Но увидела там немало такого, о чем надо писать не очерки, а фельетоны. Помните, как Вы сели ко мне в машину и мы тогда впервые с Вами познакомились.
А потом наша неожиданная встреча ночью возле Вашего дома. Я прочитала в газете страстную, взволнованную статью о наркоманах. Никак не могла уснуть. Вышла на улицу, чтоб как-то отвлечься, подышать свежим воздухом. Меня преследовали, как неотвязчивый кошмар, эти страшные люди — наркоманы. Неужели, неужели в нашей стране может быть такое?..
Я так увлеченно о них говорила, будто их боль была моей болью, и тут-то Вы решили, что я сама наркоманка, попавшая в это кодло. И решили меня спасать. А с той минуты, как Вы решили меня спасать, я радостно ощутила свою власть над вами Вроде Вы меня полюбили, полюбили не любовью, а своим состраданием. Потому что Вы очень добрый, совестливый человек. Как с таким характером Вы можете работать в уголовном розыске, не понимаю
Многие годы Вы на меня не обращали никакого внимания, а как на девчонку, которая гибнет, которую надо спасать, Вы не только обратили внимание, но всем сердцем связали себя с ней. Почувствовав эту Вашу слабинку, могла ли я отказаться от счастливого и благодарного чувства власти над Вами?
Помните, как Вы, все бросив, по моему телефонному звонку примчались меня спасать на переговорный пункт. Теперь могу Вам признаться: спасать меня было не от кого. Я заметила двух знакомых парней на улице и позвонила Вам, разыграв сцену покушения на мою жизнь.
Мне мало было придуманных новелл из моей жизни. Мне уже нужен был сценарий с Вашим участием.
Простите меня, ради бога, сейчас мне об этом очень стыдно писать. Но тогда, проходя с Вами мимо этих парней, я действительно верила, я чувствовала их нож кожей.
Мне рассказали удивительную историю: один выдумщик, подвыпив, всю ночь со слезами на глазах рассказывал друзьям о гибели своей жены, якобы попавшей под машину. Рассказывал с такими страшными подробностями, как он нес ее окровавленную на руках, как похоронил ее и упал на свежий могильный холм не в силах оторвать от него свое тело. Обо всем этом он рассказывал так убедительно, что к утру волосы его поседели.
Так и я, когда писала Вам о мнимом отце-летчике, о том, как он расстался с моей матерью и погиб на Крайнем Севере, о придуманном мною отчиме, которого я будто бы ненавидела, о том, как мы с Ленькой отняли у девочки часы на бульваре, начинала верить, что все это действительно было со мной. Я уже не могла остановиться, рука сама продолжала рассказ.
Тьмы низких истин нам дороже
Нас возвышающий обман.
В Вашем лице я, наконец, нашла читателя, который мне настолько поверил, что готов был немедленно спешить на помощь. Ведь мое творчество, да, именно творчество, как я сейчас понимаю, было для Вас не литературой, а действительностью. Я жила этой ложью. И так счастливо жила! Может быть, эта ложь была большей правдой, чем вся остальная моя жизнь. Что ж, может, я и наркоманка. Ложь — это тоже наркотик.
И все-таки ложь — это единственная реальность. Ведь люди не могут говорить друг другу одну только правду. Это все равно, что ходить нагишом. Дураку сказать, что он дурак, еще можно, а подлецу сказать, что он подлец, уже опасно. Надо ли говорить неизлечимо больному человеку, что он не проживет и одного дня?
Так что же выходит: прикрывать наготу своего тела какой-никакой одеждой — целомудренно, а прикрывать наготу своих мыслей какой-никакой ложью — безнравственно?
Ложь — это главное, определяющее свойство человеческой натуры. Ложь — это то, что отличает человека от животного. Звери лгать не умеют.
Можно ли говорить правду даже самой себе? И знаем ли мы о себе правду?
В какой-то книге я вычитала запомнившиеся мне слова: человек, утверждающий, что говорит одну только правду, уже лжет.
Я Вам лгала, и это были самые счастливые минуты моей жизни. Я думаю, что вся моя ложь более реальна, чем скучная, какая-то чужая жизнь, которой я жизу. Порой мне кажется, что я не живу, а сплю многолетним сном. Когда-нибудь я проснусь совсем другим человек ком. И все, что со мною было в моей жизни, окажется сном. Кто может меня убедить в том, что я когда-нибудь не проснусь?.. Может быть, проснусь и очень скоро. Стыдно, нестерпимо стыдно!
Прощайте.
Ваша Мелисанда».
Она, как выяснилось, приняла большую дозу снотворного. Ее отвезли в больницу. Спасли. Что ж! К счастью, вышло так, что сама ее смерть оказалась выдумкой, ложью.
Когда мы пришли ее проведать, нам сказали, что она нас не хочет видеть и просит больше к ней в больницу не приходить.
Чем же закончилась история с ограблением универмага? А она закончилась весьма неожиданно. Разосланные во все города ориентировки с подробным описанием похищенных ценностей не дали никаких результатов. За все эти дни не удалось найти никакого следа, никакой, хотя бы одной путеводной ниточки. Не только я, но и сотрудники с многолетним стажем не помнили такого глухого, гиблого дела.
И вдруг внезапно. на стол начальника 34-го отделения милиции ставится чемодан, наполненный похищенными драгоценностями. Его принес тот, кого мы меньше всего считали причастным к делу ограбления универмага. Его принес Сюня Меньшой. Александр Зубов.
Оказывается, зайдя в универмаг и заметив на служебной лестнице ящик с песком, поставленный пожарной охраной, он своим недалеким умом додумался до простейшей возможности проникнуть в универмаг. Для этого нужно было всего лишь залезть в ящик, прикрыться крышкой и дождаться ночи.
А ночью, когда магазин опустел, Сюня вылез и отправился бродить по магазину. Он пришел сюда даже не грабить магазин, а поиграть в ограбление. Ведь идея эта пришла к нему нежданно. А когда пришла, он уже никак не мог от нее отказаться. Появился азарт то ли преступления, то ли игры в него.
Он зашел в комнату заведующей ювелирным отделом. У тут на глаза ему попался ключ от стоящего в углу сейфа, небрежно оставленный в раскрытом ящике письменного стола.
После этого Сюня никак уж не мог поступить иначе. В отделе кожгалантереи он взял новый чемодан, наполнил его драгоценностями из сейфа, полученными на весь квартал. Залез с этим самым чемоданом в ящик, прикрылся крышкой и заснул крепким, спокойным сном.
Утром, когда универмаг заполнился народом, он, оглядевшись по сторонам, вылез из ящика и, затесавшись в толпе, без всяких помех вышел со своим чемоданом на улицу, замеченный сержантом Козыревым.
Это азартное приключение окончилось для Сюни вполне благополучно. Он поставил чемодан в кладовке, не зная, что же дальше делать с этими игрушками.
Весь всесоюзный розыск сбивался с ног в поисках похищенных драгоценностей, а чемодан с ними пылился в Сюниной кладовке, пока мать случайно на него не натолкнулась.
Натолкнулась — и ахнула. После чего отправилась вместе с сыном в отделение милиции. Она, как сапер, разминировала дом, понимая, какие грозят ее сыну неприятности, когда рано или поздно драгоценности будут обнаружены.
Прошло около года. Я ехал в электричке за город, на дачу. В вагоне было пустынно и по-осеннему просторно. Летний сезон кончился. И вдруг я увидел лицо, ее лицо! До сих пор не могу понять, почему я испуганно отвел глаза в сторону. Мне хотелось заглянуть ей в глаза, поздороваться, подойти к ней, поговорить. Но что-то мешало мне, я не мог себя пересилить. Я неотрывно глядел на мелькавшие в вагонной окне леса и перелески, чувствуя себя полным идиотом. Мне было стыдно, как будто я стал невольным свидетелем чужой тайны, кого-то в чем-то уличил, не имея на то никакого права.
Во Внукове я вышел на платформу, так и не поднимая глаз. А теперь очень жалею.
РАССКАЗЫ
Варлам ШаламовПоследний бой майора Пугачева
От начала и конца этих событий прошло, должно быть, много времени: ведь месяцы на Крайнем Севере считаются годами — так велик опыт, человеческий опыт, приобретаемый там. В этом признается и государство, увеличивая оклады, умножая льготы работникам Севера. В этой стране надежд, а стало быть, стране слухов, догадок, предположений, гипотез любое событие обрастает легендой раньше, чем доклад-рапорт местного начальника об этом событии успевает доставить на высоких скоростях фельдъегерь в какие-нибудь «высшие сферы».
Стали говорить: когда заезжий высокий начальник посетовал, что культработа в лагере хромает на обе ноги, культорг майор Пугачев сказал гостю:
— Не беспокойтесь, гражданин начальник, мы готовим такой концерт, что вся Колыма о нем заговорит.
Можно начать рассказ прямо с донесения врача-хирурга Браудэ, командированного из центральной больницы в район военных действий.
Можно начать также с письма Яшки Кученя, санитара из заключенных, лежавшего в больнице. Письмо его было написано левой рукой — правое плечо Кученя было прострелено винтовочной пулей навылет.
Или с рассказа доктора Потаниной, которая ничего не видала и ничего не слыхала и была в отъезде, когда произошли неожиданные события. Именно этот отъезд следователь определил как ложное алиби, как преступное бездействие или как это еще называется на юридическом языке.
Аресты тридцатых годов были арестами людей случайных. Это были жертвы ложной и страшной теории о разгорающейся классовой борьбе по мере укрепления социализма. У профессоров, партработников, военных, инженеров, крестьян, рабочих, наполнивших тюрьмы того времени до предела, не было за душой ничего положительного, кроме, может быть, личной — порядочности, наивности, что ли, — словом, таких качеств, которые скорее облегчали, чем затрудняли карающую работу тогдашнего «правосудия». Отсутствие единой объединяющей идеи ослабляло моральную стойкость арестантов чрезвычайно. Они не были ни врагами власти, ни государственными преступниками, и, умирая, они так и не поняли, почему им надо было умереть. Их самолюбию, их злобе не на что было опереться. И, разобщенные, они умирали в белой колымской пустыне — от голода, холода, многочасовой работы, побоев и болезней Они сразу выучились не заступаться друг за друга, не поддерживать друг друга. К этому и стремилось начальство. Души оставшихся в живых подверглись полному растлению, а тела их не обладали нужными для физической работы качествами.