Карпов ушел из кабинета. Андрей Фомич не заметил, что инженер сразу как-то потускнел, насторожился при вопросе о Поликанове. И, собирая в аккуратную стопку разбросанные по столу бумаги, Андрей Фомич с легкой озабоченностью решил:
— Зайду к Поликанову… после гудка.
Непоседливый и суетливый Потап, конечно, побывал на пожаре, бестолково помыкался там до самого конца и, вернувшись ночью домой, заставил старуху раздуть самоварчик. И, вылезши к столу в одних исподних, в одном белье, он стал со вкусом и вдохновенно разглагольствовать обо всем, что видел, что пережил.
— Полыхать было здорово зачиналось! Страсть! Рано захватили. Ежели бы позже, большущие убытки произошли бы.
— Ты-то, старик, зачем полез? — укорила старуха. — Без тебя бы не обошлось разве? Мало ли народу там?
— Не скрипи! Народу, конечно, много набежало. Что и говорить — вся, скажем, фабрика. Каждому интерес есть. Свое ведь… И, скажи пожалуйста, отчего и загорелось? Неужто баловал кто? Или с озорства, а?
— Может, винище лопали где, да и заронили огонь.
— Все может быть. По пьяной лавочке на всякую дурость человек идет.
Потап выпил две чашки чаю, поговорил о неосторожности Поликанова, который полез, очертя голову, — на крышу, и теперь, наверное, лежит дома разбитый и израненный. Потап почесал желтую волосатую грудь, зевнул.
— Мать! — спохватился он. — А Васька где? Спит?
— Василий… — оглянулась старуха на перегородку и сделала испуганные глаза. — Василий на чуток ране тебя пришел да сразу завалился в постелю. Устамши и злой.
— Устал? Ну, пущай спит. Завтра на работу.
Старуха снизила голос и осторожно пожаловалась Потапу:
— Не знай, что и придумать. Василий втору неделю сумный ходит, тоскливый такой.
— От ворот поворот, значит, получил! — фыркнул Потап. — По бабьему занятию какая-нибудь оплошка вышла. Озорной и горячий до баб он! В меня он такой, старая! Помнишь?
— Тебе все смешки! — перебила жена сердито сдержанный смех Потапа. — Кобель! Об сыне не побеспокоится!
— А мне что беспокоиться? Он не махонький. Из воли родительской давным-давно выпростался! Своим умом живет… Ну вот и пущай живет!
Потап опрокинул донышком вверх чашку на блюдце и отодвинулся от стола.
— И отчего бы это огню там взяться? — неуклюже и медленно пролезая на средину комнаты и забывая про сына, соображал он. — Интересно мне это знать! Отчего, всамделе, загорелось?
Старуха, стараясь не шуметь, вымыла посуду и унесла самовар. Потап, позевывая, почесался и пошел к постели. Укладывался он долго и неугомонно. Все не мог устроить поудобней и половчей старое костлявое тело на рыхлой перине. Зевал, кряхтел. Потом неожиданно тихонько засмеялся:
— Потеха! Честное слово, потеха! Смотри-ка ты! А ведь опять теперь застопорка в постройке у директора выйдет! Не везет ему, умнику, не везет!
За перегородкой послышался кашель. Старуха метнула в мужа сердитый взгляд:
— Разбудил, полунощник!
— Мама! — позвал хрипло Василий. — У тебя самовар еще горячий? Я бы выпил чайку;
— Горячий, горячий, Вася!
Василий вышел из-за перегородки заспанный, полураздетый. Мать налила ему чашку чаю, пододвинула калач. Жадно выпив первую чашку, Василий попросил еще. На хмуром, помятом от сна лице его лежала тоска. Он запустил пальцы в спутанные волосы и почесал голову. Вторую чашку чаю он пил нехотя, задумываясь над каждым глотком. Мать внимательно следила за ним и жалостливо поджимала губы.
Когда Василий, не допив вторую чашку, в каком-то странном, небывалом раздумье застыл над столом, мать не выдержала и тихо подошла к нему:
— Нездоровится тебе, Вася?
— Ничего подобного! — встрепенулся Василий и быстро поднялся из-за стола. — Здоровый я!
— Скучный ты какой-то, Вася… Я думала, не болезнь ли какая…
— Отстань ты, мать! Сказано, здоровый я!
— Отстань от него, старая! — поддержал сына Потап, высовывая голову из-под теплого одеяла. — Все равно он тебе ничего не скажет. Скрытные они все нонче!
Василий молча пошел к себе за перегородку. Дойдя до завешенной темною занавескою двери, он остановился:
— Вот брошу я все да уеду отседа!
— Куда же, Вася? — охнула мать.
— Куда? В город! Надоело мне тут. Ну вас! Тошно!
У Василия что-то прорвалось, глубокое, затаенное, доселе скрываемое. Он зло и отчужденно посмотрел исподлобья на мать, оглядел полутемную комнату и жестче и откровенней повторил:
— Тошно!..
— Вот так так! — оживился Потап и окончательно вылез из постели. — Ну и ну-у! Деточки пошли, язви их в душу! Да ето што за мода за такая? Отчего тебе, сукин сын, тошно? От родителей, што ли? Кому ты в глаза тычешь: то-ошно? Сопленосый ты, честное слово, сопленосый!
Рука Василия, сжимавшая темную занавеску, разжалась. Парень круто обернулся к отцу:
— Можешь, кажется, и не ругаться! Надоело!
— Ай и сволочь! — забурлил Потап. — Скажи на милость, какого храпа вырастили!.. Надоело? Ну, и катись! Катись, куда хоть!.. Не задерживаем!
— Потап! — испуганно заныла старуха и протянула руки к сыну. — А ты, Вася, ты пойди поспи!.. Поспи! Устал на пожаре. Ступай!
Василий взглянул на мать. Закусил губу. Тяжело задышал. Потап умолк и ожесточенно, стал почесывать голую грудь. На сына не глядел. А тот опустил голову и нехотя, будто через силу, со стыдом и обиженно сказал неожиданное, пугающее:
— Никакого понятия… Меня убить нынче вечером хотели… На берегу…
— Да что ты?! — обожглись испугом и жадным, трепетным любопытством старуха и Потап. — Как же это? Да как же это, Вася?
— Стреляли в меня… Из берданки, видать… Маленько обвышили. А то прямо бы в голову.
— Заявлять надо! — ступая босыми ногами на пол, ожил, захлопотал Потап и пошел к сыну. — По начальству, в милицию! Обязательно заявлять!
— Ой, батюшки! Грехи-то какие! — взметнулась в страхе и огорчении мать.
— Заявлять не буду! — угрюмо и решительно запротестовал Василий. — Да вот что… Молчать об этом надо. Без огласки… Напрасно я и вам сказал… Вы молчите!
— Как же это, Василий, — подошел Потап вплотную к сыну и заглянул ему в глаза. — Зачем укрывать? Милиция дознается, словит. А то ведь и повторенье может выйти. Нельзя без заявленья!
— Ну вот, ну вот! — почти заплакал Василий. — Зачем я вам сказал? Говорю — молчать надо! Чтоб никто не знал… Мне и так скоро проходу не будет. Галятся…
У Василия неожиданно для родителей дрогнули губы, он шагнул к столу, опустился на стул и положил голову на руки.
— Разыгрывают меня… — глухо продолжал он, вздрагивая плечами. И казалось, что парень плачет.
Потап с изумлением поглядел на жену. Старуха метнулась к сыну, но Потап остановил ее, грозно нахмурив брови и вытаращив глаза, и ожесточенней заскреб грудь.
— Разыгрывают… — повторил Василий жалобно и непривычно покорно, — Будто я чужой… Наши же, фабричные ребята… А что я им сделал?
Потап неуклюже пролез к столу и сел рядом с сыном.
Потап вдруг почувствовал, что Василий еще совсем молод, совсем мальчонка, и это умилило старика.
— Ну, ну! — пробормотал он, не справляясь с лаской, от которой давно отвык. — Балуют, поди! А ты на них без вниманья! Без вниманья!
— Балуют? А это баловство? — резко обернулся Василий к отцу. — Это баловство, когда девчонок подговаривают игрушки со мной строить, а потом цельный спектакль выходит, и всей оравой хохочут, как оглашенные?!
— Брось! — снисходительно, как маленькому, которого и жалко и который вызывает беззлобную, добродушную насмешку, посоветовал отец. — Ребята, видать, по глупости, смехом над тобой. Брось, Василий!.. А вот что подстрелить тебя кто-то скрадывал, это да! Об этом размышленье нужно держать. Не шуточное это, брат, дело, ежли на смертоубийство сволочи какие-то наметились!
— Не шуточное! — повторил за отцом Василий, нервно кривя губы.
— Да что же это за злодеи? Что надумали, господи! — снова взметнулась мать. — Неужто управы нельзя найти?!
— Постой, погоди! — отмахнулся Потап от старухи. — Чего ноешь? Тут с умом надо… Вишь, Василий огласки не желает!
— Не желаю!
— Без огласки… Ну, парень, значит, поопаситься тебе, покуда што, надо. Поздно не ходи. Поближе к людям, значит. В обчем, избегай потаенных и глухих местов… Ну, может, попугали, да и отступятся.
— Не знаю, — заявил Василий хмуро и уныло.
Он опустил глаза. Ему вдруг стало стыдно своей откровенности, он внезапно раскаялся в том, что раскрылся перед родителями, рассказал им о своих бедах и беспокойстве.
— Не знаю… Спать пойду! — уже нетерпеливо и, как всегда, своевольно сказал он и пошел за перегородку.
Потап мигнул старухе, когда сын скрылся:
— Ну, и нам пора спать! Ночи-то уж сколько! Бать, светать скоро зачнет.
Василий разделся и улегся, покрывшись с головою одеялом. Ему было тошно. Ему было совестно. Сначала стыд, а затем злоба охватили его. Злоба на себя, на родителей, на тех, кто пугал его в темноте на берегу; на девчонку, с которой он, казалось, так хорошо начал крутить и которая зло подшутила, насмеялась над ним.
Под одеялом было темно и душно. Под одеялом в темноте и духоте вспомнилось Василию все ясно, как наяву.
Днем девчонка, смущенно опуская глаза, шепнула ему, что придет вечером на берег к тальникам. Вечером стал он ее ждать, сгорая от нетерпенья. Она не обманула, она пришла. Василий рванул ее к себе. И тут… Выбежали откуда-то парни и девушки, зажгли припасенные самодельные факелы, осветили Василия и ту, которую он крепко держал, жадно прижимая к себе. Оглушили хохотом и ревом. И когда Василий взглянул на ту, которую держал в своих объятиях, то обмер: широкая курносая мальчишеская рожа пялилась на него смеющимися, издевающимися глазами. Обнимал он вместо той, обманувшей, насмеявшейся — переодетого парня, озорного ученика из расписного цеха… А обманщица девчонка вместе с другими хохотала и прыгала вокруг Василия…
— У-у! Потаскухи!.. Черти!.. — скрипнул Василий зубами и плотнее закутался в одеяло.