Непрошеным губителем веселья
Младым друзьям; но не могу отсель я
Уйти - а ты прости". Залившись краской,
Учителя со всяческою лаской
Во внутренние двери Ликий ввел:
Заслуженный болезнен был укол.
Был трапезный несметно зал богат:
Повсюду блеск, сиянье, аромат
Близ каждой полированной панели
В курильнице сандал и мирра тлели;
Треножником священным возносима
Над пышными коврами, струйку дыма
Курильница подъемлет; пятьдесят
Курильниц - пятьдесят дымков летят
К высоким сводам; токи сих курений
Двоятся в зеркалах чредою повторений.
Столов двенадцать облых там на львиных
Вздымались лапах; там в сосудах винных
Играла влага; и теснились, тяжки,
Златые кубки, чары, блюда, чашки;
И яствами бы каждый стол возмог
Цереры трижды преисполнить рог.
И статуя средь каждого стола
Во славу божеству поставлена была.
При входе каждый гость вкушал прохладу
Набрякшей губки - добрую отраду:
Раб омывал гостям стопы и пясти,
А после - током благовонной масти
Влажнил власы; и юные пиряне
В порядке, установленном заране,
Рассаживались в трапезной, дивясь,
Откуда роскошь здесь подобная взялась.
И тихо льется музыка, и тих
Звук эллинских речей - певучесть их
И плавность уху явственны сполна,
Когда едва лишь хлынет ток вина.
Все новые вино струят амфоры;
Все громче струнный звон, и разговоры
Все громогласней. Роскошь, блеск, уют,
Убранства, брашна - проще предстают;
На Ламию глядят уж наравне
С прелестными рабынями - зане
Вино уже свое свершило дело,
И человечье с каждого слетело
Обличье... О теки, вино, теки
И мыслить понуждай рассудку вопреки!
И вскоре Вакх в лихой взошел зенит:
Пылают лица, в головах звенит.
Гирлянды вносят, в коих явлен всяк
Побег лесной, и всяк долинный злак;
Златые ими полнятся плетенки,
Что ивяным подобны - столь же тонки,
До гнутых ручек; их несут гостям,
Чтоб всяк себе чело возмог украсить сам.
Вот Ламия, вот Ликий, вот мудрец
Какой кому из них дадим венец?
Пристоен деве, не весьма счастливой,
Змеевник, что с плакучей свился ивой;
А юноше - из Вакховой лозы
Венок, дабы в преддверии грозы
Он забытье вкусил; но с кипарисом
Пускай сплетутся тернии на лысом
Ученом темени! Любое диво
От философии бежит пугливо!
Вот радугу в лазури зиждет Бог
Но семь волшебных красок в каталог
Внесли и волшебство сожгли дотла.
Философ свяжет ангелу крыла,
Определит размер чудес и вес,
Очистит от видений грот и лес,
Погубит радугу - все так же, как
Понудил кануть Ламию во мрак.
Сидевший рядом Ликий, горд и рад,
К невесте приковал надолго взгляд;
Но вот, опомнясь, кубок он берет
И спешно устремляет взор вперед,
Через пространный стол, дабы вознесть
Фиал вина во здравие и в честь
Наставнику седому. Но философ
Застыл недвижней каменных колоссов
И созерцал невесту не мигая,
И меркла, что ни миг, ее краса благая.
И Ликий нежно руку деве жмет.
Бледна рука и холодна как лед
И мраз протек у юноши по жилам;
Но стала вдруг рука сродни горнилам,
И в сердце Ликию ввергает угли...
"О Ламия! Да это не испуг ли?
Страшишься старца?" Но, не узнавая
Любимый голос, будто неживая,
Сидит она; и мнится, чьи-то чары
Наносят ей незримые удары:
Настойчивым призывам вопреки
Бессмысленно глядят ее зрачки.
"О Ламия!" - отчаяньем влеком он,
И громок вопль... И пиршественный гомон
Умолк; и музыки не внемлет слух;
И свежий мирт во всех венках пожух.
Речь прервалась, и лопнула струна;
И гробовая в зале тишина,
И Ликий мыслит в ужасе: на пир
Явился злобный дух, чудовищный вампир.
"О Ламия!" - он взвыл; и скорбный вой
Ударил в гулкий свод над головой.
"Изыди, нечисть!" - Ликий рек в тоске;
Но у невесты больше на виске
Не билась жилка; и цветущих щек
Погасли краски нежные; поблек
Пленявший взор, - былые пыл и зной
Остужены теперь смертельной белизной.
"Сомкни, сомкни глаза, убийца старый!
Иль отвернись, палач! Иначе карой
Благих богов - не сих недвижных статуй,
А мощных олимпийцев - ты, проклятый,
Постигнут будешь, и в твои зеницы
Вольется огнь - побойся вереницы
Убогих, темных лет!.. А совесть разве
Не истерзает, уподобясь язве?
Лукавый нечестивец, ты живешь
Приумножая пагубу и ложь!
Коринфяне, глядите! Вот зачем он
Пришел на пир незваным, этот демон,
Иль одержимый! Гляньте: с вами рядом
Упырь мою невесту губит взглядом!"
"Глупец!" - ответил Аполлоний тоном
Презрения; а Ликий с диким стоном
Повергся, как на плаху палача,
На грудь невесте, гасшей что свеча.
"Глупец, глупец! - философа ответ
Суров и горек. - Ведь от стольких бед
Я столько лет шаги хранил твои
И зреть тебя поживой для змеи?"
И Ламия очнулась... Аполлоний
Глядит все пристальней и непреклонней,
Все жестче и нещадней. В слабом жесте
Еще возможно выразить невесте
Мольбу немую. Но мольбы напрасны:
Глядят глаза - безжалостны, ужасны.
"Змея!" - звучит опять. Раздался дикий,
Нездешний вопль... Она исчезла. Линий
Один лежал, и взор его потух:
Покинул тело потрясенный дух.
Друзья помочь пытались неумело
Но тело бездыханное хладело...
И в свадебный хитон запеленали тело.
Перевод С.Александровского
ПРИМЕЧАНИЯ
В основу настоящего издания поэтических произведений Джона Китса положено наиболее репрезентативное из общедоступных английских изданий: John Keats. The Complete Poems. Ed. 1976, The Wordsworth Poetry Library. Порядок расположения стихотворений (максимально приближенный к хронологическому) повторяется и в нашем издании, - однако поэмы Китса, согласно сложившейся в России традиции, вынесены в отдельный раздел, завершающий книгу. Значительная часть произведений Китса переведена для нашего издания заново; некоторые стихотворения публикуются по-русски впервые. К сожалению, за пределами настоящего издания остались: полный текст поэмы "Эндимион" (публикуются лишь хрестоматийные фрагменты), поэтическая драма "Отгон Великий", а также неоконченные поэмы "Падение Гипериона", "Колпак с бубенцами, или же Зависть", фрагмент незавершенной трагедии "Король Стефан" и несколько стихотворений, пока что не обнаруженных среди достойных публикации русских переводов.
Не включены также стихотворения, чье авторство по отношению к Китсу вызывает сомнения.
Из поэмы "Эндимион"
"Прекрасное пленяет навсегда..." - отрывок представляет собой первые 22 строки поэмы, о которой подробней см. предисловие. Нас будет влечь к испытанному крову... - вольность перевода: у Пастернака "дом" возводится в идеал прекрасного, в оригинале прекрасное предоставляет людям "свой кров". О славных мертвых - в оригинале цитата из поэмы Джеймса Томсона (1700-1748) "Времена года" ("Зима", V, 432). Последние три строки отрывка переведены Пастернаком весьма вольно, к тому же он опустил дальнейшие два стиха, завершающие мысль Китса.
(Гимн Пану). В оригинале этот отрывок представляет вставку в первую книгу поэмы (строки 232-306), сюжетно этот "гимн" восходит к "Гимну Пану" из "Гомеровских гимнов" поэта английского Возрождения Джорджа Чапмена (в чьем переложении, напомним, Китс читал Гомера).
(Песня индийской девушки). В оригинале этот отрывок разбит на две части (строки 146-181 и 273-290 четвертой книги поэмы); как и предыдущий, этот отрывок является вставкой в основной текст поэмы.
Изабелла, или Горшок с базиликом. Как и три последующие, эта поэма впервые увидела свет в сборнике Китса 1820 года ("Ламия", затем "Изабелла" и "Канун Святой Агнессы" открывали книгу, "Гиперион" ее завершал). Сюжет поэмы заимствован из "Декамерона" Джованни Боккаччо (пятая новелла четвертого дня). Первоначально Китс предполагал вместе с Дж.Г.Рейнольдсом издать книгу поэтических пересказов новелл Боккаччо. Ко времени выхода сборника 1820 года поэма скорей раздражала Китса, чем радовала, и он опубликовал ее под давлением друзей. Базилик - душистый василек, растение, которому средневековая наука приписывала немало магических свойств; в частности, он применялся при составлении различных приворотных и отворотных зелий. Лоренцо, восхищенный пилигрим... - сравнение влюбленного с пилигримом многократно встречается в поэзии английского Ренессанса; таким образом, с первых строк Китс как бы указывает время действия и на источник сюжета ("Декамерон"), Где Ариадна ждет на берегу... - в мифе о Тезее, который с помощью Ариадны убил Минотавра, есть упоминание о том, что, увезя Ариадну с Крита, он покинул ее спящей на берегу острова Накос. Дидона тенью странствует безликой... - эпизод из "Энеиды" Вергилия, когда покинутая Энеем царица Карфагена Дидона бросилась в костер. Но преступленье, словно дым Еннома... - в расположенной неподалеку от Иерусалима Енномской долине древние иудеи приносили в жертву своих детей Молоху, сожигая их (Вторая Книга Паралипоменон, 28; 3). Подобно лилии лесной долины - реминисценция из "Песни песней" (гл.2; 1).
Гиперион. Поэма не была завершена Китсом, однако вошла в его прижизненный сборник 1820 года. Как пишет в своем исследовании "Джон Китс в России" (Астрахань, 1993) Г.Г.Подольская, "когда-то в "Эндимионе" Китс воплотил миф о любви и красоте, "Гиперион" - миф о борьбе, но борьбе за торжество прекрасного: место мрачного Гипериона должен занять светлый Аполлон". Поэма написана под прямым воздействием (это даже нельзя назвать "влиянием") "Потерянного рая" Джона Мильтона. Китс работал над поэмой с сентября по ноябрь 1818 года, в апреле следующего года ее окончательно забросил