1798.
Три могилы[10]
Автор обнародовал нижеследующий непритязательный отрывок, будучи подвигнут на то настоятельными советами некоторых из самых прославленных ныне живущих поэтов. По замыслу фрагмента язык его драматичен, то есть соответствует характеру рассказчика; размер же подходит к обыденному слогу.
Вниманию читателя предлагается отрывок не из поэмы, а из простой повествовательной баллады. Сам автор не уверен в том, может ли это служить оправданием подобного стиля в стихотворном сочинении, не рассчитанном на комический эффект. Во всяком случае, отрывок этот не претендует на поэтические достоинства и ни в коей мере не связан с воззрениями автора на поэтический слог. Если он обладает какой-либо ценностью, то лишь в психологическом отношении. Подразумеваемое содержание первой и второй частей таково.
Эдвард, молодой фермер, встречает в доме Эллен ближайшую ее подругу Мери, и завязывает с нею знакомство, приводящее ко взаимной склонности. С ее согласия и по совету их общей приятельницы Эллен, он объявляет о своих надеждах и намерениях матери Мери, вдове лет под сорок, которая, обладая отличным здоровьем, хорошим состоянием и вырастив только двух дочерей {отец их умер, когда они были младенцами), в значительной мере сохранила приятную наружность и привлекательность, но была малообразованна и отличалась буйным нравом. Ее немедленный ответ на предложение Эдварда был примечателен: "Что ж, Эдвард! Ты красивый малый, и дочь моя будет твоей". С этого времени все встречи влюбленных проходили на глазах матери, и, коротко говоря, она сама влюбилась в своего будущего зятя и пускала в ход все уловки, от ласковости до клеветы, дабы он перенес свои чувства с ее дочери на нее самое. (Повествование основано на истинных фактах не очень большой давности, хотя автор намеренно изменил имена и место действия; характеры действующих лиц и подробности событий также вымышлены им.) Однако Эдвард, хотя и смущенный ее странными попытками очернить дочь, по чистоте душевной все еще принимал ее возрастающую привязанность за материнскую нежность; наконец, увлеченная несчастной страстью, осыпав злобными нападками нрав и наклонности Мери, она воскликнула в пылу распаленного чувства: "Ах, Эдвард! Право, право же, она тебе не подходит, нет у нее сердца, чтобы любить тебя так, как ты того стоишь. Это я тебя люблю, я! Женись на мне, и сегодня же я переведу все мое имущество на твое имя". Тогда с глаз влюбленного спала пелена, и, застигнутый врасплох, то ли от ужаса, который, подобно истерическому припадку, потряс его нервы, то ли оттого, что сознание странности и нелепости ее предложения заставило его в первый миг забыть о ее преступности, он оттолкнул ее от себя и разразился хохотом. Доведенная почти до исступления, женщина пала на колени и громким голосом, переходящим в вопль, стала молиться, накликая проклятия и на него и на свою родную дочь. Мери, находившаяся в ту пору в комнате прямо над ними, услышав хохот Эдварда и кощунственную молитву матери, лишилась чувств. Он услышал, что она упала, взбежал наверх и, заключив ee в объятия, унес в дом Эллен; после бесплодных попыток примириться с матерью Мери вышла за него замуж. — И тут начинается третья часть повествования.
Я выбрал этот сюжет не из-за особого влечения к трагическим, а тем более к чудовищным событиям (хотя в пору написания этих стихов, двенадцать с лишним лет тому назад, подобные истории были мне менее противны, чем ныне), но оттого, что нашел Здесь веское доказательство тому, сколь сильно может воздействовать на воображение идея, поразившая его внезапно и резко. Я читал отчет Брайана Эдвардса о воздействии колдовства оби на вест-индских негров, а также сообщение Хирна о любопытнейших случаях сходного воздействия на воображение американских индейцев (те из моих читателей, у которых есть эта возможность, будут отменно вознаграждены, обратись к упомянутым местам названных трудов); и у меня возник замысел показать, что подобные явления возможны не только среди диких или варварских племен; выяснить, как бывает в таких случаях поражено сознание и как проявляются и развиваются симптомы болезненного воздействия на фантазию.
Предполагается, что старый могильщик рассказы вает эту историю на сельском кладбище путешественнику, чье любопытство было возбуждено видом расположенных друг возле друга трех могил, лишь над двумя из которых были надгробия. На первом, по обычаю, значились имя и даты, на втором же имени не было, но только дата и слова: "Милосердие господне беспредельно" [11].
[Часть I]
Под этим терном в старину —
Как он хорош в цвету —
Любили летом мы прилечь
В жару и в духоту.
Сюда сходились и старик,
И с девушкою друг.
"Скажи, могильщик, почему
Так много жаб вокруг?
Ведь терн по-прежнему цветет
Ведь он не мертв, не сух;
Так почему крутом растут
Крапива и лопух?
И почему болиголов….
И почему бросает тень
Всегда цветущий терн
На этих темных трех могил
Никем не смятый дерн?"
"Здесь мать жестокая лежит,
Где терн шумит, цветя,
Здесь молодая спит жена,
Здесь — бедное дитя.
Сердечнее, чем эти две
Я не знавал подруг
Но злая мать им принесла
Так много слез и мук.
У Эллен ясный, разум был,
Нрав тихий и спокойный;
А Мери вся была огонь,
Что рвется к небу стройный.
Раз Эдвард Мери попросил:
"Возьми мое кольцо".
Та вспыхнула от этих слов
И отвела лицо.
"Ты знаешь, как богата мать,
А ты совсем бедняк;
Ступай и попроси ее
Благословить наш брак".
И Эдвард к матери пошел
И отвечала мать:
"Что ж, я красивому, как ты,
Готова дочь отдать".
Делила Мери свой восторг
С Элионор сполна;
Ей не по крови, но душой
Была сестрой она.
Я полагаю, все поймут,
Кто лил слезу хоть раз,
Как ждало сердце жениха
Вкусить счастливый час.
Мать больше, чем иная мать,
Их радостью жила,
И все предсвадебные дни
Она при них была.
Под этим терном здесь они
Так жадно пили страсть,
И молча любовалась мать
И не…
[Часть II]
И вот уж куплено кольцо,
Назначен свадьбы срок,
И злая мать сама несет
Торжественный пирог.
"Не деве завтра день взойдет,
А молодой жене" — —
Так Эдвард матери в тот день
Сказал наедине.
Он был с ней в горнице вдвоем;
И побледнела мать:
Шагала Мери наверху,
Готовила кровать.
Когда же по ступенькам вниз
Спускаться стала дочь,
Она внезапно поднялась
И молча вышла прочь.
Она стояла за дверьми;
Вот дочь подходит к ней —
"Уйди! Уйди! — вскричала мать,
Сюда входить не смей.
Меня с товарищем моим
Ты разлучить пришла?" — —
И злая ненависть огнем
Глаза ее зажгла.
Бедняжка Мери, замерла,
Пригвождена к земле,
Бледна, как призрак неживой,
Блуждающий во мгле.
Она ни плакать не могла,
Ни биться, ни стонать,
Она не крикнула: "Зачем
Нельзя войти мне, мать?",
Но, как безумная, наверх
Вдруг, бросилась она
И там на брачную постель
Упала, сражена.
Мать снова в горницу вошла,
В которой Эдвард был,
И так cказала: "Нет, нельзя,
Чтоб ты ее любил.
Она мне дочь, и эту боль
Ношу я столько лет;
Я час кляну, когда ее
Произвела на свет.
Она надменна и горда
И зависти полна,
И лицемерна, и хитра,
И лживей, чем волна.
Когда ты с ней пойдешь к венцу,
Тебя несчастье ждет;
Она твою погубит честь
И сердце разобьет.
О боже, сколько лет я с ней
Делила смертный грех!
Она мне дочь, и тайну я
Хранила ото всех.
Она мне дочь; и для нее
Я на погибель шла;
Я не могу творить молитв, —
Так ноша тяжела.
Готова на ветер сорить
Она твоим добром,
И ты хоть вешайся при ней,
Ей будет нипочем".
Потом промолвила нежней
И за руку взяла;
"За твой единый поцелуй
Я все бы отдала.
И если б захотел ты взять
Меня своей женой,
Я б завещала все тебе,
Все, что ни есть за мной".
Тут юный Эдвард с места встал
И начал хохотать
"Ты верно не в своем уме
Или хлебнула, мать!"
Безмолвно на колени пав,
Молчала долго мать;
Три раза колокол большой
Успел бы прозвучать.
"Та дочь над головой моей,
Кого носила я,
Пусть будет проклята навек
Отныне кровь твоя!
Будь проклят час, когда твой крик