Знал по-немецки Зубков! Было счастьем,
Что к Канкрину он случайно попал!
Хмурый министр отличался пристрастьем
К тем, кто язык его родины знал.
Писывал ночью Зубков; кончив счеты,
Прочь уходил! Кабинет затворив,
Граф принимался за скрипку, за ноты,
Шелковый зонт на глаза опустив;
И говорили знакомые с домом,
Будто, играя, граф цифры считал,
И музыкальным, особым приемом
Суммы отчетов и смет проверял!
Ну, а Петр Павлыч, за то, что старался,
В милость большую вошел Канкрииа,
Лучше других до конца дописался:
Полная ранее срока дана!
С пенсией, с крестиком и по прошенью!
А через год получила жена
На Петербургской в наследство именье:
Дом деревянный в четыре окна.
Лет Петру Павлычу меньше, чем кажет:
Будет ему через год шестьдесят!
Бодрый старик! Если зубы покажет,
Чуть ли не все целиком заблестят…
Эти-то самые зубы взлюбила —
Так говорил он знакомым порой —
Марья Петровна! Недолго водила,
Был он ей по сердцу: стала женой.
Прожил он с ней двадцать два года сряду;
Семь лет вдовеет… И в нынешний день
Так порешил он: что стыдно, мол, надо
Хлам разобрать, чердака дребедень.
После кончины года уходили…
Все же Петр Павлыч решиться не мог
К рухляди старой коснуться: сложили
Руки жены! Нету сил, видит бог!
Ну, да ведь надо! Всю ночь спал он худо,
Все он раздумывал: как приступить
К священнодействию?! Тряпки, посуда!
Много что надо продать, обменить!
Хлам разбирать — это чувство больное!
Вечером думал он; раз принялся…
Свечка горела. Над белой стеною
Очерк каких-то теней поднялся!
Очерк какой-то такой непонятный!
Черные хари! Рогатая тень!
Нет уж, Петр Павлыч, скорей на попятный, —.
Лучше поутру и в солнечный день…
Утро! Роскошное утро сияло!
Лился в окошко открытое свет!
Два сундучишка рука разбросала…
Экий, однако, в вещах винегрет!
Право! Ты б, Марьюшка, лавку открыла…
Десять сорочек, кусок полотна,
Фунта четыре иссохшего мыла,
Съеденный молью остаток сукна!
Помню: сюртук был такой! Вон и зайка!
Весь он обглодан! Хвоста нет, ушей!
Сбоку написано: Фединька пайка!..
Не дал господь нам своих-то детей!
Ну так чужого она полюбила…
«Хоть бы да нам незаконный какой;
Только бы свой! — так жена говорила.-
Чай, ты несчастлив с бездетной женой?!»
Гм, незаконный?! А если б у ней-то
Был незаконный? Что ж я бы сказал?
Значит, с другим прижила! Значит, чей-то…
Тст! — тихо шепчет Зубков, — я бы взял!..
И отошел он к окну; прислонился
С новою, смутною думой своей;
Над чердаком старый клен опустился
Целою сетью зеленых ветвей.
Думал он ветку достать; потянулся…
Ворон громадный на ветке сидел,
Вскинулся и, увидав, отшатнулся,
Пыль поднял крыльями и отлетел!
Будто бы взглядом вороньим пронзило
Бедное сердце, лишенное сил!
Будто бы в разум дохнула могила,
С черных, едва не ударивших крыл.
И продолжает Петр Павлыч работу;
Перебирает бумаги в руках;
Письма он к письмам кладет, счет ко счету;
В старой газете прочел в новостях
Судное дело, когда-то большое…
Вдруг! Что-то брякнуло! Глядь — медальон!
Смотрит: мужчина, лицо молодое,
Темнобородый! Совсем не дурен!
Буквы Ф. Ф.!.. Что за притча? мелькали
Только что, только что вот на глазах
Эти же буквы! на письмах стояли…
Фединькин зайчик! есть Ф. — в подписях!
Где они? Где? Нет, не эти, другие?
В этих, должно быть!.. Не тут, а вот там!..
И захрустели бумажки сухие,
Быстро забегав по нервным рукам…
Подписи, подписи! В подписях было!
Да, да, Ф. Ф.!.. Я видал, сам видал…
А, наконец-таки! Захолонило
В сердце… Недвижим, письмо он держал!
И против воли глаза опустились,
Точно их кто на письмо наводил…
Почерк — чужой! Строчки густо теснились…
Разных размеров и разных чернил!
Молча читает Петр Павлыч, читает:
«Скоро ль приедешь ко мне ты опять?
Быстро наш милый сынок подрастает;
Он уж и „мама“ умеет сказать…
Он у кормилицы-бабки остался;
Крепок, здоров и тебя он все ждет…
Только бы тот номерок сохранялся,
Что воспитательный в руки дает».
Это письмо он прочел, и другое,
Третье… и много он их прочитал!
Раз только как-то качнул головою…
Собрал все письма, в пакетик связал,
И, не закрывши окна, не коснувшись
Прочих вещей, долго вниз не сходил,
В тяжком раздумье сошел, не споткнувшись,
И свой пакетик в комод положил.
II
Вовсе не дряхл и с почтенным сознаньем
Полной свободы за долгим трудом,
Жил наш Петр Павлыч своим состояньем,
Жил он с женой, не нуждаясь ни в чем.
Правда, порой удивлялся он сильно:
Как это деньги всегда налицо?
Гости придут — угощенье обильно;
Дряхло крыльцо — обновится крыльцо!
Также, порою, его удивляло,
Что, ни с того ни с ceго, иногда,
К разным родным вдруг жена уезжала,
В дальние даже совсем города!
Вспомнил он тоже, ему так казалось,
Будто он дома лицо то видал,
Что в медальоне теперь красовалось!
Родственник тоже! Мелькнул и пропал!
Ax! И была же жена что колдунья!
Все предусмотрит, умно говорит,
И не капризна, нет, нет, не ворчунья:
Сделает дело, а сделав, сидит.
Ну и ласкаться, ей-богу, умела!
Чтоб щепетильной назвать, а ничуть…
А уж как песни цыганские пела,
Как ямщику-то дуги не согнуть…
Ну, потерял! Значит, было да сплыло!
Память о ней он в душе схоронил…
Раз предложенье женить его было:
Этот пассаж старика оскорбил.
Вдруг оказалось! Да нет! Как же это?
Может ли быть? Нет, пойти расспросить…
Только к кому? Все мертвы! С того света
Надо советников в мир пригласить.
Вспомнил о друге своем Поседенском;
Умный, хороший он был господин!
Только уж десять годов на Смоленском…
Как! Неужели я вправду один?
Так-таки вовсе один в целом свете!
И никого, никого не найти,
Кто бы сказался в хорошем совете,
С кем бы мне душу свою отвести!
Он до сегодня того не заметил,
Что одиноким свой век коротал,
Будто бы кто-то и ласков, и светел
Всю пустоту вкруг него заполнял!
И не живым существом заполнялась:
Светлою памятью счастливых дней,
Ею, женою! Жены не осталось —
Бездна открылась — повис он над ней…
Точно как будто бы все провалилось,
Что окружало, ютило в себе;
Зябкою стала душа, оголилась,
Вышла на стужу во всей наготе…
Все это в нем, как впотьмах, проступало
И несознательно мысли гнело…
Надо ж, однако, чтоб ясниться стало!
Вдруг, неожиданно, стало светло…
Сына сыскать!.. Тут, во что бы ни стало,
Надо тот ларчик дубовый добыть,
Тот, что покойница, как умирала,
В гроб свой велела с собой положить…
Ларчик вдруг вспомнился!..Малый, зеленый.
Согнут, придавлен на верхних углах;
Скобка! На скобке замочек мудреный!
Как приказала — положен в ногах.
К митрополиту пойти? Разрешенье
Вскрыть мне могилу просить, а потом?..
Нет, прежде справки собрать, без сомнения,
Как отдают в воспитательный дом?
Да! В воспитательный дом снарядиться!
Только б скорее! Чего не забыть….
Крест нацепить! Ничего, пригодится…
Тише, Петр Павлыч, чего так спешить!
Скверный извозчик! Кафтан — из заплаток,
С музыкой дрожки, что камень — то звон!
Вот уж и лебедь в кругу лебедяток
Над воспитательным, выше колонн.
«Что вам угодно?» Швейцар такой видный,
Он в треуголке и весь в галунах;
Взгляд величавый, а голос обидный…
«Где-бы мне справку достать о детях?..»-
«Вам это, что же, кормилицу нужно,
Али дежурного, что ли, спросить?»-
«Да, да, кормилицу…»-«Мне недосужно;
Я вот сынишку пошлю проводить».
Всюду швейцары родятся с задором;
Вынул Петр Павлыч рублевую, дал;
По бесконечно большим коридорам
Юркому мальчику вслед зашагал.
«Здеся во мамки!» Глядит: галерея,
Точно аллея, что в Летнем саду.
В длинных каких-то халатах пестрея,
Были все мамки тогда на ходу.
Час их прогулки… У каждой ребенок;
Вместо повойника белый колпак;
Плач ребятишек и запах пеленок…
Шлепают туфли; размеренный шаг;
Идут одна за другой вереницей,
Говору нет, соблюдается чин…
Счетом — десятки! Рост, плотность и лица
Всяких характеров, всех величин!
Были, что дети, совсем молодые!
Где бы, казалось, ей матерью стать?
Были и бабы, не в шутку седые:
Годы большие; могла б перестать…
Только Зубкову и в ум не входило
Мамку позвать! Что же делать? Как быть?
То, что увидел он, — ошеломило,
Только и мог он — глазами водить!
Бабы, в надежде на место, глядели
Прямо в глаза, мимо гостя идя…
«Вы бы кормилицу выбрать хотели?»-
Доктор дежурный спросил, подойди.
«Нет-с, мне не это… Мне справиться надо…
Ежели сдали дитя: как сыскать?»-
«Это не здесь, а подалее, рядом,
Впрочем, могу я вам правила дать.
Вот — отпечатаны; к вашим услугам;
Ищете разве кого?..»-«То есть… нет…
Брат мой просил…» — с очень ясным испугом
Цедит сквозь зубы Петр Павлыч в ответ.
«Ежели номер у вас не утрачен,
То разыскать не особенный труд;
Впрочем, есть сроки! Тут срок обозначен;
Только расходы обратно возьмут».