XV
Скажите: экой вздор, иль bravo, Иль не скажите ничего Я в том стою - имел я право Избрать соседа моего В герои повести смиренной, Хоть человек он не военный, Не второклассный Дон-Жуан, Не демон - даже не цыган, А просто гражданин столичный, Каких встречаем всюду тьму, Ни по лицу, ни по уму От нашей братьи не отличный, Довольно смирный и простой, А впрочем, малый деловой.
2) Известный любитель древностей. Прим. А.С.Пушкина.).
ЮДИФЬ
Когда владыка ассирийский Народы казнию казнил, И Олоферн весь край азийский Его деснице покорил, Высок смиреньем терпеливым И крепок верой в бога сил, Перед сатрапом горделивым Израил выи не склонил; Во все пределы Иудеи Проникнул трепет. Иереи Одели вретищем алтарь; Народ завыл, объятый страхом, Главу покрыв золой и прахом, И внял ему всевышний царь.
Притек сатрап к ущельям горным И зрит: их узкие врата Замком замкнуты непокорным; Стеной, как поясом узорным, Препоясалась высота.
И, над тесниной торжествуя, Как муж на страже, в тишине Стоит, белеясь, Ветилуя В недостижимой вышине.
Сатрап смутился изумленный И гнев в нем душу помрачил... И свой совет разноплеменный Он - любопытный - вопросил: "Кто сей народ? и что их сила, И кто им вождь, и отчего Сердца их дерзость воспалила, И их надежда на кого?.." И встал тогда сынов Аммона Военачальник Ахиор И рек - и Олоферн со трона Склонил к нему и слух и взор.
Сказки
ЦАРЬ НИКИТА И СОРОК ЕГО ДОЧЕРЕЙ
Царь Никита жил когда-то Праздно, весело, богато, Не творил добра, ни зла, И земля его цвела. Царь трудился понемногу, Кушал, пил, молился богу И от разных матерей Прижил сорок дочерей. Сорок девушек прелестных, Сорок ангелов небесных, Милых сердцем и душой. Что за ножка - боже мой, А головка, темный волос, Чудо - глазки, чудо - голос, Ум - с ума свести бы мог. Словом, с головы до ног Душу, сердце все пленяло; Одного недоставало. Да чего же одного? Так, безделки, ничего. Ничего иль очень мало, Все равно - недоставало. Как бы это изъяснить, Чтоб совсем не рассердить Богомольной важной дуры, Слишком чопорной цензуры?
* * *
Иван-Царевич по лесам, И по полям, и по горам За бурым волком раз гонялся.
* * *
В славной в Муромской земле, В Карачарове селе Жил-был дьяк с своей дьячихой, Под конец их жизни тихой Бог отраду им послал Сына им он даровал.
* * *
Царь увидел пред собою Столик с шахматной доскою.
Вот на шахматную доску Рать солдатиков из воску Он расставил в стройный ряд. Грозно куколки сидят, Подбоченясь на лошадках, В коленкоровых перчатках, В оперенных шишачках, С палашами на плечах.
Тут лохань перед собою Приказал налить водою; Плавать он пустил по ней Тьму прекрасных кораблей, Барок, каторог и шлюпок Из ореховых скорлупок А прозрачные ветрильцы Будто бабочкины крильцы, А веревки
ОТРЫВОК ПЛАНА И ТЕКСТА СКАЗКИ О БОВЕ-КОРОЛЕВИЧЕ
IV
Бова, спасен Чернавкою (как в сказке).
Дадон, услыша о его славе, посылает убить его своих витязей.
Описание двора Дадонова и его витязей.
Милитриса.
Бова со всеми ими сражается.
Красным девушкам в забаву, Добрым молодцам на славу.
ИЗ РАННИХ РЕДАКЦИИ
Поэмы
РУСЛАН И ЛЮДМИЛА
I
Из первого издания поэмы
После стиха "Когда не видим друга в нем" в первом издании далее следовало:
Вы знаете, что наша дева Была одета в эту ночь, По обстоятельствам, точь-в-точь Как наша прабабушка Ева. Наряд невинный и простой! Наряд Амура и природы! Как жаль, что вышел он из моды! Пред изумленною княжной...
После стиха "И дале продолжала путь":
О люди, странные созданья! Меж тем как тяжкие страданья Тревожат, убивают вас, Обеда лишь наступит час И вмиг вам жалобно доносит Пустой желудок о себе И им заняться тайно просит. Что скажем о такой судьбе?
После стиха "Женитьбы наши безопасны...":
Мужьям, девицам молодым Их замыслы не так ужасны. Неправ фернейский злой крикун! Все к лучшему: теперь колдун Иль магнетизмом лечит бедных И девушек худых и бледных, Пророчит, издает журнал, Дела, достойные похвал! Но есть волшебники другие.
Это место "Но правду возвещу ли я? - И. П." в первом издании читалось так:
Дерзну ли истину вещать? Дерзну ли ясно описать Не монастырь уединенный, Не робких инокинь собор, Но... трепещу! в душе смущенный, Дивлюсь - и потупляю взор.
Это место в первом издании читалось так:
О страшный вид! Волшебник хилый Ласкает сморщенной рукой Младые прелести Людмилы; К ее пленительным устам Прильнув увядшими устами, Он, вопреки своим годам, Уж мыслит хладными трудами Сорвать сей нежный, тайный цвет, Хранимый Лелем для другого; Уже... но бремя поздних лет Тягчит бесстыдника седого Стоная, дряхлый чародей, В бессильной дерзости своей, Пред сонной девой упадает; В нем сердце ноет, плачет он, Но вдруг раздался рога звон...
Начало пятой песни, первоначально четвертой:
Как я люблю мою княжну, Мою прекрасную Людмилу, В печалях сердца тишину, Невинной страсти огнь и силу, Затеи, ветреность, покой, Улыбку сквозь немые слезы... И с этим юности златой Все нежны прелести, все розы!.. Бог весть, увижу ль наконец Моей Людмилы образец! К ней вечно сердцем улетаю... Но с нетерпеньем ожидаю Судьбой сужденной мне княжны (Подруги милой, не жены, Жены я вовсе не желаю). Но вы, Людмилы наших дней, Поверьте совести моей, Душой открытой вам желаю Такого точно жениха, Какого здесь изображаю По воле легкого стиха...
После стиха: "Беда: восстали печенеги!":
Злосчастный град! Увы! Рыдай, Твой светлый опустеет край, Ты станешь бранная пустыня!.. Где грозный пламенный Рогдай! И где Руслан, и где Добрыня! Кто князя-Солнце оживит!
II
Предисловие Пушкина ко второму изданию поэмы
Автору было двадцать лет от роду, когда кончил он Руслана и Людмилу. Он начал свою поэму, будучи еще воспитанником Царскосельского лицея, и продолжал ее среди самой рассеянной жизни. Этим до некоторой степени можно извинить ее недостатки.
При ее появлении в 1820 году тогдашние журналы наполнились критиками более или менее снисходительными {Одна из них подала повод к эпиграмме, приписываемой К*** {4}:}. Самая пространная писана г. В. {2} и помещена в "Сыне отечества". Вслед за нею появились вопросы неизвестного {3}. Приведем из них некоторые.
"Начнем с первой песни. Commencons par le commencement {4}.
Зачем Финн дожидался Руслана?
Зачем он рассказывает свою историю, и как может Руслан в таком несчастном положении с жадностию внимать рассказы (или по-русски рассказам) старца?
Зачем Руслан присвистывает, отправляясь в путь? Показывает ли это огорченного человека? Зачем Фарлаф с своею трусостию поехал искать Людмилы? Иные скажут: затем, чтобы упасть в грязный ров: et puis on en rit et cela fait toujours plaisir {5}.
Справедливо ли сравнение, стр. 46, которое вы так хвалите? {6} Случалось ли вам это видеть?
Зачем маленький карла с большою бородою (что, между прочим, совсем не забавно) приходил к Людмиле? Как Людмиле пришла в голову странная мысль схватить с колдуна шапку (впрочем, в испуге чего не наделаешь?) и как колдун позволил ей это сделать?
Каким образом Руслан бросил Рогдая как ребенка в воду, когда
Они схватились на конях; . . . . . . . . . . . . Их члены злобой сведены; Объяты, молча, костенеют, и проч.? Не знаю, как Орловский {7} нарисовал бы это.
Зачем Руслан говорит, увидевши поле битвы (которое совершенный hors d'oeuvre {8}, зачем говорит он:
О поле, поле! кто тебя Усеял мертвыми костями? . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Зачем же, поле, смолкло ты И поросло травой забвенья?.. Времен от вечной темноты, Быть может, нет и мне спасенья! и проч.? Так ли говорили русские богатыри? И похож ли Руслан, говорящий о траве забвенья и вечной темноте времени, на Руслана, который чрез минуту после восклицает с важностью сердитой:
Молчи, пустая голова!
. . . . . . . . . . . . . . . Хоть лоб широк, да мозгу мало! Я еду, еду, не свищу, А как наеду, не спущу! . . . . Знай наших! и проч.?
Зачем Черномор, доставши чудесный меч, положил его на поле, под головою брата? Не лучше ли бы было взять его домой?
Зачем будить двенадцать спящих дев и поселять их в какую-то степь, куда, не знаю как, заехал Ратмир? Долго ли он пробыл там? Куда поехал? Зачем сделался рыбаком? Кто такая его новая подруга? Вероятно ли, что Руслан, победив Черномора и пришед в отчаяние, не находя Людмилы, махал до тех пор мечом, что сшиб шапку с лежащей на земле супруги?
Зачем карла не вылез из котомки убитого Руслана? Что предвещает сон Руслана? Зачем это множество точек после стихов:
Шатры белеют на холмах?
Зачем, разбирая Руслана и Людмилу, говорить об Илиаде и Энеиде? Что есть общего между ними? Как писать (и, кажется, сериозно), что речи Владимира, Руслана, Финна и проч. нейдут в сравнение с Омеровыми? Вот вещи, которых я не понимаю и которых многие другие также не понимают. Если вы нам объясните их, то мы скажем: cujusvis hominis est errare: nullius, nisi insipientis, in errore perseverare (Philippic, XII, 2)9)".
Tes pourquoi, dit le dieu, ne finiront jamais {10}.
Конечно, многие обвинения сего допроса основательны, особенно последний. Некто взял на себя труд отвечать на оные {11}. Его антикритика остроумна и забавна.
Впрочем, нашлись рецензенты совсем иного разбора. Например, в "Вестнике Европы", э 11, 1820, мы находим следующую благонамеренную статью {12}.
"Теперь прошу обратить ваше внимание на новый ужасный предмет, который, как у Камоэнса Мыс бурь, выходит из недр морских и показывается посреди океана российской словесности. Пожалуйте напечатайте мое письмо: быть может, люди, которые грозят нашему терпению новым бедствием, опомнятся, рассмеются - и оставят намерение сделаться изобретателями нового рода русских сочинений.
Дело вот в чем: вам известно, что мы от предков получили небольшое бедное наследство литературы, т. е. сказки и песни народные. Что о них сказать? Если мы бережем старинные монеты, даже самые безобразные, то не должны ли тщательно хранить и остатки словесности наших предков? Без всякого сомнения. Мы любим воспоминать все, относящееся к нашему младенчеству, к тому счастливому времени детства, когда какая-нибудь песня или сказка служила нам невинн