Летом он чаще всего попадает на меня. Я пулей мчусь на два этажа вверх, нажимаю кнопку звонка: короткий звук и два длинных. Это сигнал – буква W, она же русская В, морзянкой.
Я воображаю себя заговорщиком из приключенческого романа; вот он пробирается в башню, где спрятана пленница, подаёт сигнал, выводит её на свободу…
А награда? – спросит кто-нибудь. – Достанется ли герою хоть поцелуй?
Что вы! Идти рядом по лестнице, слышать невероятный голос – о какой ещё награде можно мечтать?
Света разговаривает с Виктором в гостиной, где стоит телефон. До меня то и дело долетает её контральтовый смех. Сижу в своей комнате, представляю дом океанским лайнером у тропических берегов, где полно акул и гуляют десятибалльные волны. Одна из них опрокидывает теплоход, другая обрушивается сверху, трещат переборки и шпангоуты, проломлен борт. Пассажиры мечутся в панике, крик, плач заглушают рокот шторма. Я единственный сохраняю мужество и, разбрасывая в стороны перетрусивших лордов и сэров, прокладываю Светлане дорогу к шлюпке.
– А как же ты? – спрашивает она.
– Не волнуйтесь, я отлично плаваю!..
В самый разгар сюжета – осторожный стук в комнатную дверь.
– Всё, поговорили, спасибо!
Секунду-другую молчим.
– Скучно что-то, – вздыхает Светлана. – Чем собираешься заниматься?
– Хотел на пляж.
– Идём вместе? Давай через десять минут внизу у подъезда. Мяч не забудь.
Как все рыжие, Света опасается открытого солнца. На пляже её место под навесом. Купальник на ней яркий, модный, совсем маленький – ниточки с лоскутами.
Я замечаю то, что не видел под платьем: у неё появился живот. Отлично понимаю, что это значит. Но пока он не мешает волейболу. Набрасываю мячи осторожно; сам же, доставая удары, прыгаю, кувыркаюсь на песке и вскакиваю на ноги там, где мог бы просто сделать шаг.
– Ну ты даёшь! – говорит Света. – Не устал? А я что-то уже… Давай отдохнём пять минут и купаться. Кстати, нам обещали на следующей неделе поставить телефон, так что больше не буду надоедать.
«Да вы не надоедаете совсем!» – хочу сказать, но в горле отчего-то пересыхает.
Утро в палатке
Первое утро на берегу. Вчера приехали, до вечера устраивали лагерь, полночи сидели с гитарой. Было звёздно, прохладно, луна торжественно катилась над чернеющей Ладогой. Наперегонки бежали купаться, с воплями поднимали тучи брызг, прыгали на песке, с головы до ног покрытые мурашками.
Сейчас рассвело, мы в палатке вдвоём. Оля спит, дышит неслышно. Жаль будить. Встану, осторожно выберусь. Ещё пять минут…
Пять минут, говорил? А полтора часа не хочешь? Собирался встать и уснул; ноги, спина побаливают после вчерашнего, отвык от настоящей работы.
А Оли нет. Успела проснуться и выскочить, егоза. И почему-то темнее, чем полтора часа назад, и сосны шумят подозрительно… Не дождь ли собрался? Да ещё с грозой.
Приоткрываю клапан: точно, пахнет озоном. И чернее, чернее с каждым мгновением… Вспышка и сразу гром! не поймёшь откуда, всё небо раскололось, сыплется горой булыжников. Ещё вспышка, грохот… Эхо долго перекатывается в лесу. И сразу на полную катушку включается небесный душ.
Оли всё нет. Вылезаю из-под спальника, натягиваю дождевые штаны. Пора искать.
Или лучше в трусах?..
Снова вспышка, гром. Стоп!.. Кажется, слышу смех. Точно, бежит сюда, и не одна – вместе с Таней.
Оля, вообще-то, репетитор английского языка, Таня – её ученица. Разница в возрасте небольшая, семь лет; они подружились и давно перешли на ты. «Это не мешает заниматься?» – интересовался я. «Ни капли, – отвечала Оля, – даже помогает, у нас упор на разговорную практику».
Видимо, и летом практикуются.
– Тук-тук! – слышу голос Оли. – К вам можно?
Хохочут и, не дожидаясь ответа, расстёгивают клапан, вваливаются внутрь.
– Отвернись! Не смотри! – командуют наперебой.
– Я вообще могу выйти.
– Не-ет, мы не звери! Хороший хозяин собаку не выгонит!.. Просто закрой глаза.
Закрываю, для верности отворачиваюсь. За спиной – возня, смех, шорох, что-то летает и хлопает по стенам.
И вспышки, грохот, по тенту барабанная дробь.
– Открывай, можно смотреть!..
Лежат, укрытые до подбородка развёрнутым спальным мешком.
– Сильно промокли? – спрашиваю.
– Черники полно в лесу! – отвечает Таня.
– А кто-то слишком большой соня, – добавляет Оля.
– Я вчера принёс двести литров воды.
– Ой, сказочник!..
– Медаль! Срочно купить медаль!..
Ливень всё крепче. На такой случай есть газовая плиточка, надо вскипятить воду, приготовить чай…
– Ребята, извините! – раздаётся за стенами голос Николая. – Моё чудо в перьях не у вас?
Чудо в перьях – Татьяна. Не доросла ходить в походы с кавалером, у неё здесь папа и маленький брат.
– Андрюха беспокоится, – продолжает папа.
– Нет меня! – отвечает Таня. – Ольга, скажи ему!
И что-то делает под спальником, отчего Оля взвизгивает на весь лес.
– Слышал? – спрашивает Таня.
– Нет так нет, – отвечает Николай. – Не хулигань, пожалуйста.
– Я само благоразумие. Правда?
Оля снова взвизгивает и рвётся из её рук. Не тут-то было, руки цепкие. Оля дрыгает ногами, чуть не скидывает мешок, сворачивается клубочком на боку… Поделом, будешь знать, как дружить с ученицами!
На Танином лице безмятежная невинность: это всё не я, это мои перепачканные черникой пальцы…
Лес грохочет, сверкает и дрожит. Я расстёгиваю молнию, до половины высовываюсь в тамбур и зажигаю газовую плитку.
Домашний мальчик
– Я была уже довольно взрослая, двадцать четыре года, – сказала Наташа Екимова. – А Виталику двадцать один, я его совершенно не воспринимала как мужчину. Хотя красавчик, пловец, с плечами, с прессом. Учился в серьёзном вузе. Но… не знаю. Маленький и всё. Не вылетел из родительского гнёздышка.
– Откуда узнала, что с прессом? – спросила Лида.
– Хочешь подловить? Познакомились летом в Ялте. Я была с подругами, он… на первый взгляд показалось, тоже с подругой, а потом выяснили, что это мама.
– Маменькин сынок?
– Ни в коем случае! Очень правильно воспитан, без закидонов. Просто ещё не созрел. Мама весёлая, компанейская. Молодая и тоже вся такая спортивная. На дискотеках отплясывала, как нам не снилось.
Оказалось, мы земляки. Вернулись домой, продолжили общаться. Откуда ж я знала, что он из всех девчонок, нас было пять, залипнет на меня?
– Не скромничай, сама красавица.
Наташа только вздохнула и продолжила:
– Отшить, как умею, было неудобно. Жалко расстраивать, такой лапочка… Приглашал в театры, музеи. Иногда не отказывала, если уж совсем грустил. Давала надежду, думала при этом: зря, лучше прихлопнуть её раз и навсегда. Будет больно, переживёт. Чем так вот…
Но он сам начал понимать. Сказал однажды: «Чувствую, не нужен тебе. Что же делать?»
И меня осенила гениальная мысль. «Давай, – говорю, – найдём тебе девочку взамен».
«Где её найдёшь?»
«Пригласи меня на концерт „Ночных снайперов“, сама найдётся».
Сказано – сделано. Пришли в «Октябрьский» на снайперов. Началась музыка, я убежала к сцене. Подпеваю, танцую, встретила подруг, о Виталике не думаю… Потом оглянулась: у него девчонка сидит на плечах. Вроде, симпатичная. И хорошо, я дальше верчусь около сцены. Минут через десять вижу: батюшки, уже другая на плечах! Ну, Виталий, ты даёшь!.. А первая ходит кругами и взгляды бросает зело недобрые. Потом вторую спустил на пол, а первая…
– Полезла драться?
– Если бы. Подошла к ней, стала обнимать, целовать, о Виталике тут же забыли. Бедняга, лучше бы меня на шее катал, не так обидно! Хоть я и потяжелее, эти все махонькие… В общем, когда мы с ним возвращались, я говорю: «Прости. Мой косяк, не сообразила». Посмотрели друг на друга и стали дико хохотать. И я подумала, что простых извинений тут мало, надо загладить вину серьёзнее.
– Загладила?
– Вдвоём поехали ко мне. Я у него оказалась первая. И два года встречались, я уж стала привыкать, думала: вдруг это судьба?.. Пока не села в поезде рядом с Андреем. Тогда всё-таки пришлось делать больно.
– И что Виталик?
– Пострадал, помучился. Нашёл нормальную девушку, на сто процентов свою, женился. Мы с ним дружим и сейчас, хотя нынешние не в восторге, но куда им деться. Говорит, благодарен за всё хорошее, что было. И знаешь? Я тоже.
Четыре рассказа Андрея Седова
Надя
Летом, когда я перешёл в седьмой класс, моих родителей командировали в Севастополь. У всех отпуск, у них – новые дела. Мама и папа, инженеры по корабельной электронике, со студенчества работали вместе и, видимо, хорошо работали, если кто-то важный решил, что Черноморскому флоту без них не обойтись.
Командировка планировалась на год. В Питере, кроме нас, жили две моих бабушки, двое дедушек, две прабабушки, прадедушка, и все они как один уговаривали оставить меня, обещали присмотреть. Здесь, мол, привычная школа, друзья, и, может быть, удастся-таки усадить лоботряса за серьёзную живопись. Была такая мечта: сделать меня художником, как один из моих прапрадедушек. У нас дома висят его картины, лежат альбомы с набросками, есть даже иконы: он был родом из старинного села богомазов. Возможно, какие-то способности – не скажу «талант», это слишком громко – передались через поколения. Глядя на машины, накаляканные мною в четыре-пять лет, определённо могу разобрать, где «Лада», где «Тойота», а где «КамАЗ». И дальше всё получалось само, я не задумывался, как оно выходит, и тем более не понимал, зачем надо учиться, когда могу и так.
Я пробовал карандаши, акварель, масло, портил ручкой клетчатую тетрадь. Не без труда, но разобрался с дорогой игрушкой – выпрошенным у Деда Мороза графическим планшетом. Примерно тогда же, сходив на выставку современной живописи, обеспокоился: есть ли у меня фантазия? Рисовать с натуры или по памяти – нехитрое дело; изобрази-ка, приятель, то, чего на свете нет.