В ящике моего стола выросли странные здания, завелись небывалые восьмиглавые чудища, космические спруты, подводные мутанты, многие из них разлетелись по друзьям и дальше, по всей школе. Иной раз на перемене подзывала старшеклассница: «Это ты Седов Андрей?» Я кивал, стоя в шаге от богини, околдованный и безмолвный. «Ты рисуешь?» «Да», – кое-как выдавливал я. «Нарисуй, пожалуйста, что-нибудь для меня! Договорились? До завтра», – и оставляла на память улыбку, и я вечером изобретал что-то невиданное, устрашающе-многорукое, угловатое и с пушистыми девичьими ресницами. «Ух ты, здорово, спасибо!» – слышал на следующий день и чувствовал прикосновение нежных пальцев к плечу. Были награды материальные: Наташа Матвеева, первая красавица школы, подарила шоколадную конфету, я хранил фантик от неё, перекладывая из книжки в книжку…
И вот эту размеренную, устроенную жизнь в один миг перевернуло известие о Севастополе. Художественная сторона моей натуры запрыгала до потолка: подумать только, гордость русских моряков! Конечно, жаль расставаться с друзьями, но ведь всего на год. В этом даже есть что-то благородное: скучать, писать письма и через год вернуться совсем другим, ещё непонятно каким, но, без сомнения, преображённым. А сколько будет новых впечатлений!.. Я раскрыл географический атлас, отыскал нужные страницы. Херсонес, Фиолент, Инкерман, Балаклава – сказочные названия! Корабельная сторона вообразилась большой гаванью, тесно, борт к борту, уставленной шхунами, фрегатами, каравеллами. По Графской пристани скакали всадники со шпагами, в ботфортах и жабо. На берегах Южной бухты росли пальмы и магнолии, над Артиллерийской, поднимая дымные облака, палили чугунными ядрами старинные пушки, над Карантинной стояла прокалённая субтропическим солнцем тишина. А пляжи, горы, виноград! Я не знал, что чувствует человек после спиртного, но красивую фразу – «хожу как пьяный!» – повторял про себя на разные лады, пока не отрезвел, вспомнив главный и нерешённый вопрос: как же быть с Надей? Почему сразу не подумал о ней? Настолько привык к нашему единству, что мысленно перенёс в Севастополь и Надю, а ведь её туда никто не звал.
Так получилось, что родных, двоюродных братьев и сестёр у меня нет, а вот седьмой воды на киселе хоть отбавляй. Надя Бибичкова была даже не из седьмой – из девятой воды и согласно запутанным вычислениям приходилась мне целой тётей. Я недоумевал: может ли тётя быть старше племянника на два года? Может быть и младше, отвечали мама с папой, жизнь удивительная вещь, подкидывает разные фокусы.
Мы жили по соседству с тех давних пор, которые утекают из детской памяти. По рассказам взрослых, едва научившись говорить, спорили обо всём, только сойдёмся – и начинается… Самолёт быстрее или птица? Какая цифра самая лучшая? А буква? Что вкуснее для кошки: рыба или мышь? И дальше, дальше, дальше без конца. Спорили до крика, до хрипоты, страшно всем надоедали, но ни разу пальцем друг друга не тронули, не перешли невидимую грань.
Потом, это я помню хорошо, настало время шахмат. Как я ждал этих вечеров! Только сойдёмся – раскладываем доску, Надя протягивает два кулачка, я стараюсь проникнуть взглядом: в котором из них прячется чёрная пешка? Уже тогда хотелось порадовать её, оставить первый ход. И как же мы играли! Я и теперь толком не умею, больше двух партий блица не высиживаю, а тогда не умел совсем, но готов был сидеть, забывая о часах, правда, лишь с одним противником. Мы не прибавляли в мастерстве, зевали фигуры, спотыкались на ровном месте, и последний, окончательный раз – непременно Надя. Бывало, сидит на диване по-турецки, сутуля плечи, глядя вниз, под глазами тени от люстры, лицо кажется совсем худым, и выражение такое, будто я не пластмассовую фигурку – её саму вот-вот захвачу в плен… Здесь я мог нарочно пойти не туда; но она, пропуская мои случайные ляпы, без ошибки ловила умышленные, допущенные с целью подарить ей хоть одну победу. «Зачем так идёшь?! Нет, давай вернём, иди нормально!..» Мне оставалось только слушаться.
В то время я уже сознательно рисовал. Надя, мой первый и главный критик, очень не одобряла увлечение фантастикой:
– Опять ерунда. Сотвори что-нибудь нормальное!
– То есть, тебя?
– Хотя бы, а что? Только не в виде дракона.
– Ладно, в виде ромашки.
– Нет! – она кидалась отнимать карандаш, наваливалась на меня, хватала за руки, колотила по спине… Я сидел ужасно довольный.
Надиных портретов я сотворил множество, для одного из них, в стиле Левона Хачатряна, она вызвалась позировать и была на удивление терпелива. Я изобразил её за шахматами: расставлены фигуры, сделан первый ход. Очень интересна была перекличка отчётливых чёрно-белых клеток на доске и мягких, едва намеченных, – на рубашке. Штрих за штрихом на бумаге возникли большие задумчивые глаза, большой рот, слегка оттопыренные уши, прямые светлые волосы, веснушки на длинном носу, крупные не по фигуре руки… Я сделал их чуть меньше, чем в действительности. Мама говорила, что, судя по рукам и ногам, Надя ещё вытянется и, может быть, сильно. Я молча удивлялся: куда же ещё? и так выше меня почти на голову!..
И вот, значит, Севастополь… Чем дольше я размышлял, тем сильнее чувствовал, как трудно будет улететь от Нади. Я колебался, искал убедительный повод остаться. Взрослые, конечно, обо всём догадывались, но, щадя моё самолюбие, молчали. Я уже собирался объявить, что хочу готовиться в художественное училище, но Надя вдруг изменилась. Два последних раза, приходя с родителями в гости и принимая нас, она держалась так, будто не желает больше разговаривать с мелюзгой, будто даже стыдится тех лет, когда разговаривала. Не в силах понять, что произошло и почему, я не захотел смотреть на её задранный нос и решил: уеду. И уехал.
Первые севастопольские дни ушли на знакомство с городом. Я гулял по улицам, видя их как бы сквозь подступающие слёзы. Разумеется, ни одна капля не вылилась, даже когда оставался один. Ну и ладно, мысленно твердил я, обойдусь, а ты живи как хочешь. Зато я здесь, и мне очень хорошо!
То же самое объяснял по телефону бабушке:
– Здесь прекрасно, замечательно, приезжайте в гости!
– Постараемся, – ответила бабушка, – а сейчас с тобой кое-кто поговорит.
И в трубке зазвучал весёлый голос Нади:
– Привет! Как вы там устроились?..
Она была прежней! Мы болтали полчаса, в тот же вечер я закончил свой первый севастопольский вид и назавтра отправил ей в большом заказном конверте, надписав на обороте: «Приезжай обязательно!»
Вскоре пришёл ответ:
«Извини, пожалуйста, что я так себя вела. Просто узнала, что уезжаешь, и подумала: ну и ладно, живи как хочешь, а я обойдусь! А потом ещё подумала и решила, что ты не виноват, человек подневольный. К тому же, всего один год. Спасибо за рисунок, обязательно приеду, может быть, даже зимой на каникулах!»
Вероятно, это были последние наши письма друг другу, более поздних найти не могу. Нет, мы не рассорились и не потерялись, куда же денешься с семейной лодки. Просто развились другие возможности общения: безлимитный интернет, аська, чуть позже – социальные сети. Тогда они казались удобнее, а сейчас временами думаю: письма всё-таки лучше. Интересно было бы взять, перечитать…
Улицы Севастополя
Севастополь поразил меня близким, совершенно ручным и домашним морем, неуловимыми переходами от дневного света к темноте, но более всего – холмами и кручами. После петербургских горизонтальных плоскостей это был огромный сюрприз: идёшь по улице и ушами чувствуешь перепады давления! А ходил я поначалу много, и всё время вверх, вверх, вверх.
От первых севастопольских недель у меня осталось впечатление непрерывного, бесконечного движения в гору. Пока не наступил сентябрь, по утрам я убегал из дома, гулял без цели, без плана, с каждым днём забираясь всё выше, на катере доплывал до Северной стороны и там тоже куда-то карабкался. Страшно удивляло, как много улиц в городе имеют в своём названии слово «спуск». Синопский, Троллейбусный, Красный, какой-то ещё…
«Зачем обманывать? – думал я, отдуваясь и утирая лоб. – Назовите уж честно: Стрелецкий подъём!»
Здравый смысл подсказывал, что и вниз я проходил точно такие же расстояния, метр в метр. Как бы иначе мог вернуться домой, а не прийти на Луну? Но почему-то они совсем не запоминались. Я полюбил движение в гору, подумав однажды: может быть, в этом есть знак какого-то будущего взлёта в жизни? И продолжал отмерять километры, оглядывая город с каждой новой высоты.
Очень скоро с моих боков исчезли остатки северной пухлости и ноги стали как железо.
Древний колдун
Зачем тратить деньги, покупать ягоды и фрукты, когда они растут на улице? Так я думал, гуляя по Севастополю, но держал гениальную мысль при себе. Что-то подсказывало – видимо, то самое место, которое любит приключения, – что мама и папа её не оценят.
Но это был истинный праздник души! Идёшь по тротуару, и следы опавших ягод на асфальте выдают издалека: абрикос, вишня, яблоко, а вот что-то, похожее на ежевику, но не совсем… Подумать только, я до недавних пор ничего не знал о шелковице! Как можно было без этого жить?
Однажды городские лабиринты завели меня на еврейское кладбище. Здесь царили покой, умиротворение. Могилы поросли шалфеем и чабрецом. Многие памятники были опрокинуты или вовсе разрушены, иные стояли среди запустения гордо и невредимо. Илья Израилевичъ Гальперинъ, скончался в 1908. Гольдман Мария Абрамовна, 1935. Какая вечная тишина! Аронъ Моисеевичъ Коэнъ, учитель французскаго…
Здесь давно никто не гостил; об этом говорило алычовое дерево на холме, усыпанное необычайно спелыми, розовато-дымчатыми, чуть запылёнными плодами. Я осторожно сорвал один, протёр футболкой… Невероятно вкусно, отзывается мёдом без приторной сладости, в самую меру освежающе горчит.
Ах, дорогие Илья Израилевич и Мария Абрамовна! Все забыли вас, а я буду помнить. Да успокоит Господь с благоговением ваши славные души!..