Насколько я был неправ, стало ясно к вечеру. В животе безостановочно бурлило, крутило, бродило, любой выпитый глоток воды немедленно просился наружу не той дорогой, которой вошёл, и не той, которая привычна. Я почти не слезал с унитаза.
– Доигрался, – сказала мама, – как бы не дизентерия. Что ел?
– Не знаю, – увиливал я. – Какой-то пирожок…
– Где?
Я пожал плечами, что вряд ли было видно сквозь фанерную дверь туалета:
– Не помню. Где-то на Озерках… тьфу!.. на Остряках.
– Чего туда понесло? Если к утру не будет легче, понесёт в больницу.
– В боткинские бараки? – упавшим голосом спросил я, вспомнив страшилку одной из петербургских прабабушек.
– Не совсем, но что-то близко, – ответила мама.
Всю ночь я не спал, лопая таблетку за таблеткой, и к утру почувствовал себя значительно хуже. Эх, Арон Моисеевич, древний колдун! Я больше не буду, только простите! Пожалуйста…
– Что делать, звоню в скорую, – сказала мама.
– Ладно, подождём ещё, – остановил её папа. – Испробуем последний народный метод, и если не поможет…
Как я сообразил немного погодя, они виртуозно представили злого и доброго следователей.
– …короче, здесь твоё спасение, может быть, – продолжал папа. В руках у него была бутылка с темно-бурдовой жидкостью. – Три столовые ложки в день.
– А что это?
– Проверенное средство. Микстура «Дристоп».
Я расхохотался, вновь поспешил в уборную и совсем чуть-чуть не успел.
Зелье оказалось чудовищно горьким и вяжущим. Но оно действительно помогло! Через два дня я почти забыл о напасти.
– Что это было? – допытывался у родителей. Они говорили о сушёных когтях дракона, хвосте единорога и вытяжке из бараньих мозгов.
Лишь через неделю, когда мама принесла с базара гранат, я съел несколько зёрен и узнал то самое послевкусие.
– Это был гранат?!
– Если уж догадался, заваренная гранатовая корка, – ответил папа.
– Коля! – строго взглянула на него мама, а я сделал вид, что заслушался радио.
В тот же день я изготовил в термосе новую порцию дристопа. По неопытности сработал его крепче и противнее, чем папин, – но, возможно, это было к лучшему.
Теперь я носил на ремне через плечо стальную флягу с лекарством и всякий раз, подступая к новому соблазнительному дереву, отвинчивал крышку и делал маленький глоток.
У всего прекрасного должна быть обратная сторона медали.
Генерал Седов изменяет историю
Я шёл по Историческому бульвару, переполненный впечатлениями от панорамы «Оборона Севастополя».
Картины сражения стоили перед глазами, рассказ экскурсовода звучал в голове от первого до последнего слова.
Невозможно было представить вокруг себя развалины, груды камней, пожары, взрывы, ни одного целого дома. Но ведь было? Раньше я только слышал об этом, не сильно задумываясь, а теперь…
Памятник Эдуарду Тотлебену стоял над городом неколебимо и твёрдо. Держа фуражку в руке, инженер, чуть похожий на постаревшего Лермонтова, глядел с высоты на укрепления. У подножия спокойно и деловито работали бронзовые усачи в мундирах. Один целился из ружья, другой был готов угостить неприятеля прикладом, самый крепкий и широкогрудый молодец наводил орудие.
Теперь я смотрел на них совсем иначе. Казалось, мог бы даже поговорить.
– Братцы! Чего дожидаем?!
Генерал от артиллерии Седов, ещё молодой, коренастый, с зорким взглядом и пышными тёмно-русыми усами, стоял на обломках стены в пыли и пороховой копоти, широко расставив ноги в яловых сапогах.
– Пли, не робей! – скомандовал он, держа в руке пистолет.
Братцы медлили.
– Больно уж красив дворец, ваше высокопревосходительство, – сказал любимец генерала, бойкий и смекалистый унтер-офицер Корнеев.
– Это самый главный, королевский, – произнёс Седов. – Разобьём – и кранты неприятелю.
– Там люди… – растерянно сказал командир батареи капитан Платонов.
Из окон дворца, озарённого сквозь дым пожаров рассветным солнцем, выглядывало множество лиц, тянулись руки, шесты с белыми флагами и платками.
– Люди?! – заревел генерал таким басом, что артиллерийские лошади присели и ответили перепуганным ржанием. – О людях, значит, подумал? А они думали о нас? Все знают про Вдовий дом?
Знали, конечно, все. Но было не лишним ещё раз напомнить.
– В Москве! Госпиталь! – багровея, громыхал Седов. – Жгли, стреляли! Смеялись и добивали раненых! Бросали в окна огонь! Семьсот человек сгорело! Не могли за себя постоять! А эти сражаться должны! За свою честь! Спрятались, как шкуры, просят пардону! Стреляй, говорю, не то я сам! С голыми руками!..
Генерал прицелился в дворец из пистолета.
– У них там нет отхожих мест, – продолжал он, чуть успокоившись. – Тыщу лет гадили по углам короли, королевы и вся прислуга!.. Тьфу!
Солдаты расхохотались. Унтер-офицер Корнеев поднёс к орудию фитиль.
Ядро грянуло в стену. Брызнули, сверкая на солнце, осколки стекла, посыпался кирпич.
Следом ударило ещё несколько ядер.
– Крепко строили, язву им, – сказал генерал. – Не иначе, на дерьме.
– На королевском, – добавил капитан Платонов под солдатский смех.
Новые, новые залпы сотрясали стены дворца. Стены дрожали, трескались. Не менее десятка ядер влетело в окна и разорвалось внутри. Люди выскакивали из дверей, торопливо разбегались по площади.
– Как есть тараканы, – заметил Седов.
Наконец после особенно дружного удара стены рухнули, подняв целую тучу пыли. К небу взметнулись первые столбы огня.
– Молодцы! – сказал генерал. Ещё два залпа для верности. Чтобы век не могли отстроить! А дальше – вон, видите, тощая кляча?
Он указал на высившийся среди развалин готический собор.
Обветшалые стены собора оказались не чета дворцовым – сложились и осели наземь от первых попаданий.
– Теперь башню! – скомандовал генерал. – Тьфу ты… Нет ещё никакой башни, язву ей! Да и не будет… Богатыри! – вскричал он. – Город ваш на четыре дня! В полном распоряжении! Орудия в обоз, гуляйте, братцы!
– Премного благодарны, ваше высокопревосходительство! Ура!!! – стройным хором ответили солдаты.
Через полчаса Седов был на другом берегу реки.
Отовсюду слышался грохот орудий и ломающихся стен, раскатистый треск выстрелов, отголоски жалобных криков. Клубы чёрного дыма тяжко поднимались, застилая небо. Некогда блестящая столица, охваченная пламенем, на глазах уходила в небытие.
На улице, по которой шёл генерал, не осталось ни одного уцелевшего строения. Иной раз из-за груды камней выскакивали грязные фигуры, с мольбой бежали к нему, простирались на земле среди битого кирпича и щебня. Седов переступал через них, не замедляя шага, с брезгливой усмешкой на губах.
Хоть бы одна зараза не смалодушничала, кинулась с ружьём или саблей! А какими смелыми были два года назад, особливо против раненых и детей!..
В полусотне шагов от себя генерал заметил взвод солдат, судя по обмундированию – лейб-гвардии преображенцев. Они, собравшись в кружок, что-то бурно обсуждали.
– В чём дело, молодцы? – спросил Седов, подойдя.
– Вот поймали, ваше-ство, – доложил гвардейский прапорщик с забинтованной головой.
У стены стояла группа связанных вражеских егерей и гренадеров при полном оружии, оборванных и запылённых.
– Два, четыре… десять… девятнадцать, – пересчитал их генерал. – Девятнадцать безмозглых ослов.
– Что прикажете делать? – спросил прапорщик.
– А то сами не знаете? В расход. Да погромче, чтобы слух прошёл.
– Так-таки в расход?! – ахнул молодой солдатик, распахнув глаза.
– Послушай, удалец, – обратился к нему генерал. – Ты ихний басурманский язык разумеешь?
– Самую малость перенял.
– А я знаю, как родной. С детства учил. И могу сказать, что они промеж себя о нас говорят. Слыхал своими ушами.
– И что же? – заинтересовались солдаты.
– Какие, говорят, смешные звери! – прогремел Седов.
– Это почему звери?! – изумились гвардейцы.
– Потому что ты не человек для них. И ты. И я тоже. Или невдомёк, что они творили на нашей земле? – нахмурился генерал.
– В нашем селе церковь взорвали, – ответил солдатик. – И непотребства там чинили, стыдно сказать.
– У нас баб и мальцов кололи штыками, – мрачно отозвался другой, постарше.
– Вот и ответ. Разве так поступают с людьми? Да хоть бы и с домашней скотиной.
– Может, то были другие? – спросил молодой. – Не эти самые?
– Думаешь, другие?
Генерал вытащил из группы пленных крайнего.
– Может, и не он. Значит, его брат.
– Je n’ai pas de frère… – пролепетал гренадер, отводя взгляд от разгневанного генеральского лица.
– Что? – спросил кто-то из солдат.
– Нет, говорит, брата. Так, значит, кум иль сват. Все одним миром мазаны.
– Может, лучше гуманность? Добром победить ожесточение сердец? – сказал прапорщик с забинтованной головой.
– Как зовут, герой? – спросил Седов.
– Алексей Самсонов, ваше высокопревосходительство.
– Прогрессивные идеи? Равенство, братство? Вы ещё на колени перед ними станьте, Самсонов. «Поглядите, мусью, какие мы добрые да гуманные…» Мусью глядит и смеётся: «Ах, глупый зверь! Я его штыком, а он понравиться хочет! Я огнём, а он благородство показывает. Великодушие! Другой раз приду – вчетверо более наломаю!..» Уяснили, Алёшенька Самсонов, на каком месте он вращал вашу гуманность?
– Так точно, ваше высокопревосходительство! – чётко отрапортовал прапорщик.
Тут из-за угла разрушенного дома послышался топот копыт. Из переулка выехал казачий патруль.
– Видели такое? – обратился разом ко всем загорелый морщинистый ротмистр.
Впереди казаков стояли три фигуры в женском платье. Взор генерала мгновенно отметил их тяжёлые, грубые руки, щетину на мордах, а у одного из-под слишком короткой юбки виднелись носы кирасирских сапог.
– Форменные бабы! – сказал ротмистр. – Мои-то орлы схватили… Чуть было не опоганились, помилуй бог.