Настя затихла, положив голову мне на плечо. Я подумал и объяснил иначе: если девчонка привела её в такое состояние без видимого труда, что же сделает девяностокилограммовый слон вроде меня одним неосторожным колебанием воздуха? А уж применить забавное утреннее словцо – об этом теперь кощунственно было и думать. Не знаю, насколько убедительно звучит, но я поверил и стал мечтать о том, чтобы путь к Финляндскому вокзалу, час с небольшим, растянулся подольше, где-нибудь оборвались провода, засыпало рельсы…
Но поезд уверенно гремел на стыках, метельные километры за окном перемежались солнечными. Настины волосы щекотали лицо, я чувствовал их лёгкий хвойный запах. Миновало, наверное, полчаса, прежде чем в вагоне появились контролёры. Стараясь не потревожить Настю, я купил два билета до вокзала и не стал выдумывать, что от более поздней станции, – назвал ту, на которой мы действительно сели.
– Давай я тебе отдам, – сказала Настя, выпрямилась и потянулась к карману куртки.
– Не надо. Ты лучше скажи: проголодалась?
– Есть немного.
Предупреждая Саню об отъезде, я велел ему распоряжаться моим провиантом, как своим собственным. В дорогу взял только два бутерброда с очень вкусными котлетами, приготовленными в гриле, и бутылку холодного чая с чабрецом.
– Запасливый. Я тоже, – сказала Настя и вынула из рюкзака два больших антоновских яблока. И когда мы всё съели, спросила, скоро ли приедем.
– Минут через двадцать.
– Тогда ещё немного, с вашего разрешения… Можно? – и вновь прислонилась к плечу.
– Спрашиваешь.
– Ты хороший…
– Спасибо. Только обманул тебя, хоть и невольно. Говорил, что дома родители, а когда ждал на базе, позвонила мама и сказала, что пойдут в театр. Приедем, дома никого, вернутся поздно. Я не нарочно так подстроил, честно…
– Ну что ты, Андрей. Не надо объяснять и оправдываться, верю. Как ты думаешь, вот у меня маленький ребёнок, я не за одну себя отвечаю. Сорвалась бы неизвестно куда с незнакомым фактически человеком, если бы хоть на столько, – показала кончик мизинца, – не верила ему и не доверяла?
– Я бы на твоём месте точно нет.
– На самом деле не поехала бы даже при полном доверии, – задумчиво продолжала Настя. – Но я была сама не своя. Сначала всю изваляли, хоть и сама виновата…
– Не виновата.
– Не знаю, могла бы сразу понять что к чему и не дёргаться. Только раззадорила и завела… Видеть её не хотела совсем. Потом от твоего массажа крышу снесло в астрал. И пошла, как под гипнозом. Очнулась посреди метели: мамочки, куда, зачем!.. А потом всё утихло, увидела тебя и поверила окончательно.
– Не стокгольмский синдром?
– Нет… Нет, нет, что ты.
– Я бы не позвал тебя, если бы знал о сыне.
– Ну откуда ты мог узнать. Не волнуйся.
Она же меня и успокаивала…
3
Добираться от вокзала в наши юго-западные края было долго, и я вызвал такси. Доехали без пробок, на улицах продолжался день, а ещё недавно в этот час темнело бы, зажигались фонари. Настя вновь дремала на заднем сиденье, привалившись ко мне, но ближе к концу пути встрепенулась, кивнула на окно:
– Вот мой дом! – и даже схватила меня за рукав. – Надо же, пролетели мимо. Они думают, я в лесу… – вздохнула и покачала головой.
И чуть позже, войдя в квартиру, повесила куртку, разулась и тут же, в прихожей, взялась за телефон. Я слышал из кухни, как Настя беседует с сыном: серьёзно, довольно сложными фразами, ни одну не повторяя.
– Олег хорошо разговаривает, – заметил я, когда она в шерстяных носках вошла на кухню.
– Не то слово, уже пробует читать. Пока не всё получается, но старания много.
– Молодец. А это Лиза, моя подружка, – сказал я, присев на корточки. – Год и два месяца.
– Хорошенькая. Что за порода, сибирская? Только мордочка темнее.
– Невская маскарадная.
– Надо же…
– Настя, хочешь поужинать?
– Не откажусь, спасибо. Но сначала… если можно, в ванную?
– Конечно. Я тогда удалюсь, а ты собери вещи, какие надо постирать, положи в машину. Сейчас открою, потом включу.
– Спасибо. Режим, наверное, нужен для шерсти.
– А тебе есть что надеть? Могу дать свою рубаху. В ней, правда, утонешь…
– Я думала, вдруг какое-то время всё же будем спать. И взяла пижаму, сойдёт за домашний костюм.
– Ясно. Ванная здесь, сейчас дам полотенце.
– У меня есть, – засмеялась Настя.
– Тогда покажу комнату, располагайся.
И ввёл её в свою берлогу, где даже кровати не было – был матрас на низком деревянном основании, который утром я поднимал, прислоняя к стене, а вечером клал на пол. Я уложил его и открыл шкаф:
– Пустая вешалка, повесь брюки, я не мешаю.
– Хорошо, спасибо. Я быстро, через пять минут уже буду там.
Для верности я посидел в гостиной минут десять. Когда вышел, из ванной слышался ровный шум. Будь там не Настя, кто-то другой, непременно предложил бы спинку потереть. Но других не будет. Если вдруг сегодня не сложится, не будет никогда и никого.
Я вошёл в свою комнату. С тех пор как начал более или менее зарабатывать, я неторопливо перестраивал обстановку под собственный вкус. Вкус требовал простора, труднодостижимого на шестнадцати квадратах, приходилось думать, компоновать, рулеткой вымерять расстояния. Первым делом заменил свисавшую с крюка псевдоампирную люстру современной, распластанной под самым потолком. Поставил угловой шкаф, с виду небольшой, но даже как-то пугающе вместительный. На чём не экономил, так это на письменном столе: купил роскошный, из антикварного тика, двухметровой ширины. Компьютер, не желавший прятаться под стол, королём стоял наверху. Выключен, но всё равно видел её хоть одним глазом, вряд ли просила отвернуться. Видел и не ослеп, мне бы такую выдержку!
И старая радиола, полированный ящик с двумя большими колонками, тугими кнопками, массивными цилиндрическими ручками, шкалой с названиями городов на матовом стекле – сколько в своё время мысленно путешествовал по ним, воображая загадочные Сольнок и Тимишоару, – дожила до счастья. Я хотел использовать её как винтажную подставку под телевизор, но телевизора пока не было, а радиола стояла, ещё готовая при случае зажечь оранжевые и зелёные лампочки, поймать короткую или среднюю волну…
О Настином присутствии говорил только сдувшийся, застёгнутый рюкзак возле ножки стола. Рядом сидела, вопросительно глядя на меня морскими глазами, удивлённая новым предметом Лиза.
Я погладил её, почесал за ухом и быстро переоделся. На кухне запустил стиральную машину и принялся соображать ужин. Есть котлеты, маринованные помидоры, ржаной и белый хлеб. Пригодится ли аджика? корейская морковь? Вряд ли… Есть творог, сметана, брусничное варенье. Чай заварить хороший, не пакет. Или кофе? Нет, его лучше с утра… Я мельтешил, время от времени замирал, пытаясь выстроить в уме порядок действий, и вновь открывал холодильник. Кухня наполнялась аппетитными запахами; из ванной вместо непрерывного шума доносился тихий плеск, затем поработал душ, ненадолго наступила тишина и медленно приоткрылась дверь.
– Всё, я готова, – выглянув, прошептала Настя. – Никто не пришёл?
– Никто, выходи смелее.
На ней была клетчатая блуза, перехваченная поясом, такие же лёгкие свободные брюки, знакомые мне фетровые мокасины. Влажные волосы, распущенные по плечам, сильнее кудрявились, глаза весело блестели. Возможно ли будет жить, не видя это рядом каждый день? И не узнав Олега, похожего на меня уже хотя бы тем, что в неполные четыре он пробует читать? Поразительно: есть на свете человек, для которого она совсем не Настя…
– Я вымыла подошвы, – кивнула она под ноги. – И вот полотенце… Положу на батарею у тебя, ладно? И приду.
И, уже сидя за столом, с улыбкой сказала:
– Здорово, как будто заново родилась!
– У тебя и мыло своё? Что-то, вроде, медовое?
– Ты прямо следопыт. Да, всё при себе.
– Мог бы предложить дегтярное.
– Не-ет, спасибо! Вот когда была в положении, где-то на половине срока хотела понюхать дегтярное мыло или мазь Вишневского, даже иногда попробовать на вкус. Потом удивлялась: что со мной!..
Она смеялась с преувеличенной беззаботностью, выдающей волнение. Я был уверен, что понимаю его причину, и всё внутри холодело, будто огромные качели бросали меня от упоения Настиной красотой к сознанию полной её недоступности и обратно. Кажется, в вагоне нащупал правильный ответ, и чем ближе она становилась, тем сильнее вставала между нами её беззащитность. Вдруг уже недоумевает: почему до сих пор не взял за руку, не попытался обнять?.. Пока это можно было объяснить гостеприимством, заботой, серьёзными намерениями, в крайнем случае простительной робостью, – но, как ни выкручивайся, неизбежно наступит минута, когда весомой отговорки не найдёшь…
Волнообразно, через равные промежутки нарастая и стихая, гудела стиральная машина. На кухню бесшумно, держа хвост пушистой трубой, вплыла Лизка, стала тереться о наши ноги, потом села и, задрав голову, требовательно мяукнула.
– Тоже хочет, – улыбнулась Настя.
– Лизавета Ивановна, у нас своё, у тебя в миске своё, – сказал я. – Ты сегодня на лыжах не бегала. Ладно, держи, – и, вскрыв новый пакет, подсыпал корма.
– У нас есть собачка, тойтерьер. Джекки, такая кроха на длинных ногах. Я бы хотела ещё лабрадора.
– Да, они добрые, – отозвался я.
Мы чуть помолчали.
– Может, музыку? – спросил я. – Какую любишь?
– Самую разную. Давай лучше на твой вкус.
Я нашёл флешку с босановами Антонио Жобима. Настя при звуках Girl from Ipanema стала пританцовывать за столом и спохватилась, поймав мой взгляд:
– Ой…
– Продолжайте, не стесняйтесь.
– Я не могу на заказ, только по внутреннему побуждению.
– Ладно, подождём внутреннего побуждения.
– Бесполезно ждать, оно всегда внезапно…
Вскоре мы составили тарелки и чашки в посудомоечную машину и перебрались в комнату.
– Уютно у вас, – сказала Настя и кивнула на стоящий под окном мольберт: – Почему-то заранее думала, что это увижу. Ты художник?