– Любитель, самоучка. А вообще веб-программист, как и Саня, вместе учились. Так что тоже много времени провожу за компом.
– Ты же не просто так. Когда по делу, это совсем другое де… Ой, в общем, это совсем другое. А я инженер по медицинскому оборудованию. Но не работала по специальности ни дня, сначала с Олегом сидела, окончила заочно институт, потом стала искать что-то на дому. Научилась плести кружева, теперь каждую свободную минуту стучу коклюшками. С Таней познакомилась на мастер-классе.
– Вместе занимались?
– Она занималась, я уже вела. В клубе народного творчества.
– Вот мой прапрадедушка был настоящий художник.
– А это его или твои? – взглянула она на две картины в деревянных рамах, висящие на длинной стене напротив стола.
– Зимняя Ладога его, Приморский бульвар мой. Жил в Севастополе четыре года, седьмой, восьмой, девятый и десятый классы… Сейчас тоже быстро сполоснусь, ладно, а ты не скучай. Хочешь, посмотри мои рисунки, если интересно. Вот некоторые.
Я переложил из ящика стола на матрас тяжёлую папку, взял из шкафа полотенце и чистое бельё. В ванной, как обычно, захотелось петь, и я, намыливаясь, то про себя, то в четверть голоса примерял к бодрому мотиву Исаака Дунаевского совсем не подходящие, непонятно как возникшие в памяти слова:
Если всё живое лишь помарка
За короткий выморочный день,
На подвижной лестнице Ламарка
Я займу последнюю ступень…
Когда наконец вернулся в комнату, Настя, держа папку на коленях, разглядывала рисунки и Лиза тарахтела моторчиком, вытянувшись у её ног.
В голове ещё звучало, отдаляясь:
Человек проходит, как хозяин
С наливными рюмочками глаз…
– Мне очень нравится, – сказала Настя, – а что там за девочка постоянно встречается?
– Моя четвероюродная… или четырёхюродная? Не знаю, как правильно… В общем, тётя. Почти ровесница, на два года старше, мы вместе росли. Надя Бибичкова, год как Соколова.
– Был, наверное, влюблён?
– Когда подрос, классе в восьмом, понял, что считаю родной сестрой.
– Хорошая, такие добрые глаза. Вы сейчас видитесь?
– Виделись на её свадьбе и после ещё дважды по грустным поводам. У нас в роду много долгожителей, девяносто не предел.
– Моей прабабушке девяносто пять. Так это хорошо.
– Хорошо, конечно. Но, с другой стороны, может случиться несколько похорон подряд. Вот там и виделись последние два раза. Но скоро будет радостная причина, она уже на седьмом или восьмом месяце.
– Женщины считают в неделях, – улыбнулась Настя.
– Хочешь, познакомлю? Она скажет точно, на какой неделе.
– Посмотрим. А я взяла кое-что из рукоделия. Не собиралась, но Таня говорит: возьми, покажешь, вдруг кому-то понравится… Давай покажу тебе.
Настя вынула из рюкзака полиэтиленовый пакет, из него кружевной воротничок, приложила к своей блузе. Изумительно тонкая, ювелирная работа; серебряные нити, переплетённые с суровыми льняными, придавали ей драгоценный вид. Следом Настя достала такой же неземной красоты манжеты.
– Потрясающе! – сказал я.
– Спасибо.
– А где берёшь узоры?
– В основном по старинным образцам, что-то сама выдумываю, но пока фантазия бедновата. Есть такая жилетка, вся шёлковая, представляешь? Иногда надеваю.
– А что под ней?
– Платье или рубашка. Когда ничего больше нет, ещё никому не показывалась, кроме зеркала.
– Знаешь что? Покажи моей маме, вдруг понравится. Или на работе кому-то из её коллег.
– Думаешь? Ладно… А когда она придёт?
Я взглянул на телефон:
– Не скоро. Там начинается первый акт.
Мы замолчали. Даже Лиза, меховая тучка, затихла, прикрыв мягкой лапой нос.
– Ты говорила, понравился массаж, – напомнил я. – Хочешь, продолжу? Противопоказаний нет?
– Никаких, одно сплошное показание.
– Тогда, пожалуйста, на секунду привстань.
Я достал из шкафа свежую простыню, развернул и набросил на матрас.
– Снимай костюм, ложись кверху спиной, я через минуту приду. Лизетта, дуй на место, вот так, молодец…
Осторожно поднял Лизу, она тихо муркнула, не открывая глаз. Я перенёс её на коврик в прихожей, чуть подождал и постучался:
– Можно?
– Ага, – ответила Настя.
Она лежала в голубых трусиках и коротком тёмно-сером топе.
– Это, наверное, тоже снять? – я коснулся её спины. – Только верх имею в виду…
– Ладно, как скажешь.
– Я отвернусь.
– Всё, я готова, – сказала она через пару секунд.
Это была моя последняя надежда – так постараться, чтобы Настя уснула. Будить не стану, утром скажу: не хотел беспокоить. Познакомлю с родителями; дальше, может быть, уедем на эту базу отдыха, а там будет видно…
И я старался.
– Не слишком сильно? – спросил, перейдя от поглаживаний и растираний к более энергичным приёмам.
– Нет, можно ещё посильнее. Если не трудно, конечно.
– Совсем не трудно. Вот так, например.
– Замечательно, самое то…
4
Её тело напоминало о том, что через неделю март, что недолго ждать цветущей сирени. Я не мог отвести взгляда, запоминая всё. Бёдра по современной фитнес-моде заметно у́же плеч; не слишком объёмные, прелестно тугие ягодицы; две симметричные ямочки над ними и, как у актрисы из доброго старого кино семидесятых, выраженные изгибы талии. Почти не оказалось родинок, лишь несколько бледных, похожих скорее на веснушки.
– Ни одной татуировки, – заметил я, – или где-то прячешь?
– Не увлекаюсь, – лениво ответила Настя. – Вообще никаких особых примет.
С этим я молча не согласился, взять хотя бы очертания спины… Пальцы ходили по спине, как по сказочному краю, где за любым поворотом медовая река и яблоневый сад, но я всё отчётливее понимал, что не могу забыть, хочу изо всех сил и не могу забыть, как недавно здесь протопали ботинки, везде оставили следы… Я ловил себя на попытках мысленно стереть их, и в глубине поднималась чуть ли не злость: на себя, за то, что всё сложно, не как у людей. На Дашку, за её наглость и дерзость, и как будто на Настю… на неё-то почему? В чём она виновата, в беззащитности? Или в том, что разделась не только наяву, но и в моей беспокойной памяти? «Будь лето и пляж, дал бы ещё полежать», – сказал я во дворе, подняв её на ноги. Забыл добавить: если бы раньше не сошёл с ума…
Но я умел делать массаж; какими бы ни были чувства, они не передавались рукам. Руки работали, и временами, когда Настя затихала, я думал, что они оказывают желанное действие. Ещё немного… Но тут она поворачивала голову, удобнее устраивалась, и я видел, что действия нет. И несколько раз так вздрогнула, ахнув едва слышно, что почудилось: всё-таки есть, но не то, совсем не то, на какое рассчитывал.
Вздохи стали чаще, когда я закончил со спиной и взялся за стопы, твёрдые, нежные, с затейливым рисунком на розовых подошвах и, судя по расправленным пальцам и плавным контурам, не измученные высокими каблуками. Трогательно небольшие, могли бы спрятаться в моих лапах, максимум тридцать восьмой размер. Икры замечательной формы, так и хочется прижаться лицом. Хоть бы один изъян, – подумал я, взойдя выше колен, – может, будет легче…
– Очень здорово, – сказала Настя, – ты не устал?
– Не устал, и ещё не всё. Перевернись, прикрой что надо, я не смотрю.
– Готова, – услышал почти сразу.
Настя лежала на спине, грудь была накрыта тёмно-серым топиком. Я так же неспешно, по всем правилам науки, прошёлся везде, куда прежде не было доступа. Живот с длинными обрисованными мускулами и овальным пупком оказался чувствительным к щекотке, я не устоял перед соблазном подразнить, и Настя рассмеялась, очень мило втянула его и приподняла колени.
– Извини, случайно. Осталось чуть-чуть.
Длинные, тонкие руки, от кончиков пальцев к плечам. Хотел бы ещё длиннее, чтобы не закончились… Но всё-таки я вернулся туда, где начал в доме на базе отдыха, как бы сделав полный круг.
– Можешь минут десять полежать. Не замёрзла?
– Нет, скорее жарко. Спасибо, это было супер!..
И села, придерживая топик. Я прочитал в глазах: не может просто взять и отбросить его, это должен сделать только я и только самовольно. И если вновь отвернусь, деликатно позволю одеться… Ай, будь что будет! Я обнажил её грудь, маленькую, округло-острую, с просторным основанием и глядящими вверх и чуть в стороны выпуклыми сосками. От поцелуя Настя затрепетала, я не решился взглянуть ей в лицо, на миг зажмурился, пережидая первый шторм. Когда направился вниз, она с удивительной силой прижала к себе мою голову, отпустила, выгнулась навстречу губам. Я дошёл до границы и, набираясь смелости на невыполнимое, двинулся вдоль неё, между выступающими косточками. Сквозь ажурную ткань проглядывала смуглая кожа и тёмная вертикальная линия. Запах мёда не выветрился до конца…
Вдруг Настя замолкла, перестала дрожать, я ощутил её ладонь на затылке и поднял взгляд.
– Андрей, – прошептала она, – я вижу, что ты хочешь. Взрослую тётку не обмануть. Хочешь, но почему-то сдерживаешься, да? Что тебе мешает? Просто скажи, я пойму.
Наверное, это было к лучшему. И я путано, сбивчиво, как сумел, открыл ей всё, до чего додумался в электричке. Что ещё мог сказать?
– То есть, подожди. Ты считаешь, я такая дохлая, что от твоего напора вообще развалюсь на куски? – перевела Настя с моего языка на русский.
– Не совсем так, но, видимо, со стороны похоже. Лучше всё равно не объясню.
– Я вовсе не дохлая, поверь. Вот смотри. – Настя напрягла вытянутые ноги, под смуглой кожей явственно обозначился рельеф. – Потрогай сейчас.
Я прикоснулся: да, почти камень.
– Между прочим, занималась фигурным катанием. До высот не дошла, слишком выросла даже для танцев, но прыгала двойные лутцы, аксели. Как думаешь, сделает хилячка двойной аксель?
– Вряд ли даже тулуп.
– Да вообще ничего. Ты когда-нибудь ходил по горам?