В чеховском мире идея не освобождена от непредвидимой материальности, которою она оказывается сопровождена в воссоздаваемой жизни. Создатель этого мира был увлечен не столько изображением самой идеи и ее конечной воплощенности в мыслях и действиях героя, сколько обстоятельств и случайных условий ее вседневного бытия, вне которых, в чистой рациональной или эмоциональной сфере, она для него не существует.
В размышлениях преосвященного Петра («Архиерей», 1902) о годах своего духовного становления воспоминания о богословских занятиях идут вперемежку с вещами вполне бытовыми: «Квартира в пять комнат, высоких и светлых, в кабинете новый письменный стол». Мысли об образованности, печати, просвещении и роли в нем писателей светских и духовных дьякон высказывает в бане («В бане», 1885). Создается уникальная для русской литературы ситуация – изображение духовного лица, когда оно, «сильно раскорячив ноги», наливает в шайку воды или бьет «себя по животу веником».
Такое предметно-обставленное изображение идеи в сфере желаемого предопределяет равноценность вещно-телесного и духовного. Как идеал мыслится человек, с высокой духовностью сочетающий здоровье, изящество, воспитанность, восприимчивость: «Там мягче и нежнее человек; там люди красивы, гибки, легко возбудимы, речь их изящна, движения грациозны. У них процветают науки и искусства, философия их не мрачна, отношения к женщине полны изящного благородства…» («Дядя Ваня»).
Равноважность духовного и физического – вплоть до манер человека и его предметного окружения – постоянно подчеркивается и при изображении картин отрицательных, обратных идеалу: «Называют себя интеллигенцией, а прислуге говорят „ты“, с мужиками обращаются, как с животными, учатся плохо, серьезно ничего не читают, ровно ничего не делают, о науках только говорят, в искусстве понимают мало. Все серьезны, у всех строгие лица, все говорят только о важном, философствуют, а между тем громадное большинство из нас, девяносто девять из ста, живут как дикари: чуть что – сейчас зуботычина, брань, едят отвратительно, спят в грязи, в духоте, везде клопы, смрад, сырость, нравственная нечистота» («Вишневый сад»).
Чехову человек важен – в прошлом и настоящем – в его целом, он сам и тот вещный мир, в котором он обитал и обитает. Во времена Чехова все это еще не обсуждалось. Очень показательно, что знаменитая речь Астрова в третьем действии «Дяди Вани» о сжигании лесов и гибели животного мира современным либеральным критиком была воспринята как «чисто символическая», которую на самом деле «понимать надо шире», как истребление «огнем хищничества» «народнического настроения в душе интеллигента»[704]. Для критика непредставимо, что писатель впрямую может говорить о столь «земном». Слишком утилитарными эти проблемы казались и много позже. Но в жизни человечества наступил период, когда необходимость заняться делами Земли стала ясной всем; важнейшей проблемой современности стал экологический кризис.
В 90-е годы XIX века многое из всего этого было незаметно. Среди немногих проницательных, которые по слабым симптомам поставили диагноз начинающейся тяжелой болезни, угадали и предвидели судьбу планеты, был Чехов.
В «Лешем» (1890) выведен герой (Хрущов) – кажется, впервые в русской литературе, – смысл жизни которого в охранении природы. В пьесе «Дядя Ваня», переделанной из «Лешего», эти идеи получают дальнейшее развитие. Монолог Астрова, иллюстрированный картами и диаграммами, звучит как доклад нынешнего ученого-эколога.
Будущая прекрасная жизнь «через двести – триста лет» – это жизнь в гармонии с прекрасной природой: «Какие красивые деревья и, в сущности, какая должна быть около них красивая жизнь!» («Три сестры»). Природа – это арена деятельности «свободного духа» человека («Крыжовник», 1898).
Идеал автора не провозглашается прямо и от своего имени. Кроме того, как обычно у Чехова, категорические утверждения этого типа, подобно любым другим, оспорены. Астров сам говорит: «…и быть может, это в самом деле чудачество». Но направление авторского сочувствия тем высказываниям героев, где оценка отношения человека к природе ставится в один ряд с ценностью феноменов духовных, очевидно – они входят в положительное смысловое поле. В ночных размышлениях перед дуэлью Лаевский в число своих нравственных преступлений вместе с ложью, равнодушием к страданиям, идеям, исканиям людей, их борьбе включает и то, что он не любит природы и что «в родном саду он за всю свою жизнь не посадил ни одного деревца и не вырастил ни одной травки».
Время показало, сколь актуален для человечества чеховский этический идеал. В XX веке сохранение природы давно стало – и будет становиться все больше – тем мерилом, которым проверяется нравственный потенциал всякого человека.
Чехов включил в обсуждаемый идеал то, что считалось утилитарным, возвел это утилитарное в ранг высокой духовности.
Как каждого отдельного человека Чехов видел в его целостности, единстве с его вещным окружением, так и будущее человечества он мыслил лишь вместе с судьбой всего того природного мира, в котором человечество обитает.
Поздравляю вас: грачи прилетели.
Говоря о художественном мире писателя, мы имеем дело прежде всего с литературными истоками этого мира, взаимоотношениями художника с предшествующей и современной ему литературной традицией.
Однако круг воздействий, испытываемых писателем, гораздо шире. Применительно к Чехову он включает вопросы, связанные с его медицинским образованием, – проблемы влияния методов медицины и естественных наук. Нельзя пройти и мимо таких недооцениваемых влиятельных факторов, как предметно-пространственная среда детства, впечатления других искусств – архитектуры, театра (не только в собственно драматическом, но и в предметно-декорационном аспекте), изобразительных искусств. Наконец, необходим учет таких социально-биографических моментов, как детство в южном российском провинциальном городе середины 60-х – конца 70-х годов XIX века.
Рассмотрение личности Чехова с ее конкретно-биографическими особенностями и всей совокупностью ее интеллектуально-психических черт не входит в задачу данной работы, в центре которой стоят проблемы поэтики. Однако мы считали необходимым хотя бы кратко остановиться на некоторых из этих особенностей, явившихся, с нашей точки зрения, определяющими в возникновении в его творчестве того нового типа литературного мышления, исследование которого мы поставили своей целью.
В предшествующих главах много говорилось о новом отношении к вещному миру, о равнораспределенности внимания между вещным и духовным, о глубоком философском понимании Чеховым связанности человека с окружающей средой в масштабе личном и Земли в целом – о том, как это проявилось в созданном им художественном мире.
Какими же были собственные взаимоотношения творца этого нового взгляда с вещным миром реальной действительности? Их рассмотрение, очевидно, прояснило бы некоторые моменты генезиса чеховского художественного видения.
Прежде всего остановимся на его личных взаимоотношениях с миром природных предметов и явлений, как он сам среди них себя видел и ощущал, какое место занимала природа в его мыслях, его жизни. Главным и наиболее достоверным источником здесь, как, впрочем, и в других случаях, являются чеховские письма.
Времена года – важные этапы его жизни, целые комплексы эмоций: «Завтра весна <…> Но увы! – наступающая весна кажется мне чужою, ибо я от нее уеду» (А. С. Суворину, 28 февраля 1890 г.). Дождь, снег, любая перемена погоды для Чехова – явления, равноценные в ряду с литературными, общественными, финансовыми делами. «На все пустяки нужно заработать по крайней мере рублей пятьсот. Половину уже заработал. А снег тает, тепло, птицы поют, небо ясное, весеннее» (Суворину, 11 марта 1892 г.). Он вполне может начать письмо так: «Выпал снег. Будьте добры, скажите в телефон, чтобы контора выслала мне гонорар за „Обывателей“ <…> „Северн<ый> вестн<ик>», очевидно, бедствует…» (Суворину, 5 декабря 1889 г.). О снеге читаем и в другом письме, наполненном чисто литературными рассуждениями: «Грузинский совсем уже выписался и определился; он крепко стал на ноги и обещает много. Ежов тоже выписывается; таланта у него, пожалуй, больше <…>. Журю их обоих за мещанистый тон их разговорного языка <…>. В Москве выпал снег» (Лейкину, 7 ноября 1889 г.). Об этом снеге в тот же день Чехов пишет и Суворину – наряду с сообщениями о Ежове, Евреиновой, «Северном вестнике»: «Жаль, что Вы не приедете в Москву, очень жаль. В Москве выпал снег, и у меня теперь на душе такое чувство, какое описано Пушкиным – „Снег выпал в ноябре, на третье в ночь… В окно увидела Татьяна…“ и т. д.» (III, 281).
Любопытно, что, как и в прозе, подобные сообщения никак не отделяются от прочих ни синтаксически, ни содержательно-иерархически, выглядят равномасштабными.
Прилет птиц – событие не менее важное, чем остальные: «У меня далеко еще не кончена моя работа. Если я ее отложу до мая, то сахалинскую работу придется начать не раньше июля. <…> Моя повесть подвигается, но ушел я недалеко. Был в деревне у Киселевых. Грачи уже прилетели» (Суворину, 5 марта 1891 г.). «Погода хорошая. Через 1–2 недели прилетают грачи, а через 2–3 скворцы. Понимаете ли вы, капитан, что это значит?» (И. Л. Леонтьеву-Щеглову, 28 февраля 1888 г.). Это событие обсуждается; Чехов может посвятить ему значительную часть письма (ему же, 6 марта 1888 г.).
Письма Чехова переполнены сообщениями о погоде («пахнет весной», «идет дождь»), наблюдениями над влагой, цветами, деревьями, грибами. В письме к Лейкину от 31 марта 1890 года находим целый трактат о почвах, их водоснабжении и проч. Записи Чехова в дневнике его отца («идет снег», «утром дождь. Погода наводит уныние») можно бы счесть чистой шуткой, если бы точно такие же сообщения не содержались в совсем нешутливых контекстах писем к Лейкину, Суворину, А. Н. Плещееву. С пристальным вниманием вглядывается он в природу во время сибирского путешествия и с каким восторгом в письмах к нескольким корреспондентам сообщает, что целый месяц видел солнце от восхода до заката (IV, 102).