Григорий Алексеевич Степанов родился 27 ноября 1897 года в деревне Звад, что затерялась в лесах и болотах между Новгородом и Псковом. Бедная была эта деревня, тщетно пытавшаяся прокормиться на торфяной, вечно мокрой земле, где сорные травы осинец и костер душили чахлые всходы ржи. «Осинец да звонец — так и жизни конец», — говорили мужики и занимались отхожим промыслом. В деревне тесали клепки, заготовляли дрова, клюкву и грибы для ненасытного Петербурга, заводы которого алчно поглощали и мужиков, с нужды менявших лесное раздолье на спертый воздух рабочих казарм.
Алексей Степанович Степанов вернулся в деревню горьким пьяницей, буйным во хмелю, бившим жену свою Прасковью Сергеевну смертным боем, выгонявшим ее из избы вместе с детьми на мороз… Алексей Степанович свихнулся от пьянства и помер в какой-то из петербургских больниц в 1908 году.
Прасковья Сергеевна осталась с четырьмя малолетними сыновьями и приемной дочерью («воспитанкой», как говорят в тех краях), взятой в лучшие времена из детского дома. Так кончилось детство Григория Степанова, который успел кончить три класса земской школы. Стал он общественным пастухом, что помнят и по сей день престарелые жители деревни Звад, с гордостью и даже с каким-то удивлением воспринявшие восхождение своего земляка к генеральскому званию. На Егория, когда первый раз в году выгоняют коров на пастбище, напекли, по обычаю, пирогов для пастуха, да и потом наделяли его кто хлебом, а кто деньгами, что было большим подспорьем для обнищавшей семьи. Работал он и батраком у торговца из лежащего неподалеку большого села Вшели.
В канун войны Григорий тоже стал отходником, а затем пополнил армию столичного пролетариата. Сперва был чернорабочим, а потом молотобойцем в ортопедическом институте, пока в мае 1916 года его не призвали в армию и не отправили служить в финский город Вильмонстранд.
Военная служба Григорию Степанову понравилась. Уставный порядок, определенность положения после стольких лет полуголодного существования и неустроенности навсегда внушили ему привязанность к армии. И недаром генерал-лейтенант Степанов с большой теплотой вспоминал о начале своей службы:
«Мне лично пришлось пройти унтер-офицерскую школу в старой армии. Вспоминаю май 1916 года. Маленький город в Финляндии. В числе молодых, недавно прибывших солдат и я, рядовой 172-го запасного полка, В августе нас отбирают в учебную команду. В нее направляют лучших, наиболее выносливых и дисциплинированных. Программа учебной команды была невелика, но строго нацелена. Младший командир — унтер-офицер должен быть мастером огня, отлично знать уставы, строй, отработать командный голос, уметь вести хозяйство подразделения. Учились от зари и до зари…
С тех пор прошло уже более четверти века, но я и до сих пор помню то, чему меня учили в этой команде.
Нельзя сказать, что все обстояло там идеально. Однако надо признать, что качество воинской подготовки было высоким».
Не успел Степанов получить унтер-офицерский чин, как рухнули старые армейские устои. Свершилась Февральская революция, низвергнувшая царское самодержавие, поставившая рядом с офицерской властью выборную солдатскую власть. В июньские дни 1917 года Степанов оказывается в бушующем Петрограде, участвует в демонстрации, выступает на митинге тотчас после большевистского агитатора и поддерживает его от имени солдат. Он всей душой воспринял ленинские лозунги: «Вся власть Советам!», «Долой десять министров-капиталистов», «Вся земля народу без выкупа — немедленно!», призывы же керенских и «гоцлиберданов» отвергал. Но тогда же началось наступление на фронте, и многие поплатились за свои речи на митингах. Озверевшие буржуа избивали рабочих, в армии начали наводить порядок. О том, что случилось со Степановым в те дни, можно судить только по записи в служебном деле:
«За выступление против Временного правительства в июне 1917 года на митинге в городе Петрограде арестовывался и содержался под стражей 12 суток».
В конце августа унтер-офицера Григория Степанова в составе маршевого батальона отправили на фронт под Ригу, в 37-й Туркестанский полк. Там царила паника. Немцы теснили 12-ю армию. Генералы, утратившие власть, растерялись. Солдаты бежали целыми подразделениями. Не помогал и суровый приказ генерала Корнилова расстреливать бегущих на месте.
Фронт разваливался, и уже в августе Григорий оказался в родной деревне, благо до нее было недалеко. Тотчас после вооруженного восстания в Петрограде он съездил в столицу, где пытался устроиться куда-нибудь на работу. Но там было тревожно и голодно. Заводы не работали, питерских пролетариев посылали делать революцию на местах. Двадцатилетний крестьянский парень вскоре вернулся в деревню.
Все так же собирались парни и девки на «беседы»-посиделки то в одной, то в другой избе по очереди. Девушки пряли лен, парни сидели у стены. Иногда плясали. На престольный праздник, в Михайлов день, никто не работал. Муж приемной сестры Сергей Федотов был дорожный рабочий, а потому зажиточней других. Он одолжил Григорию пиджак и голубую рубаху. Малый в тот вечер на «беседе» был неотразим, и девушки сочли его завидным женихом хотя их родители смотрели на Григория косо. «Из батраков», — говорили они.
Немало песен было попето. Немало стаивал у калитки с девушкой. Но так и не женился Григорий, и хорошо, наверно, сделал, потому что вскоре началась для него военная страда во всесжигающем пламени гражданской войны.
31 июня 1918 года войска Антанты захватили город Онегу, а 1 августа — Архангельск. «Проводить „прежнюю“ политику неразрыва с Антантой после Онеги — смешно»[3], — писал Ленин.
Началась мобилизация в Красную Армию. Григория Степанова отправили в Петроград и зачислили в отдельный Василеостровский батальон, влившийся на Северном фронте в 1-й Рязанский полк.
Под Плесецкой англо-американский отряд полковника Гендерсона был остановлен. В тяжелых боях участвовал и взвод, которым командовал Григорий Степанов. В тридцатиградусный мороз, отражая атаки, рыли окопы. Плохо одетые, голодные, они не пропустили врага. 1 декабря прямо на позиции Степанов был принят в партию.
Степанову исполнилось ровно двадцать два года, когда он впервые увидел Ленина. Молодой помощник командира роты Новгородского полка обороны был послан на губернский съезд Советов, который избрал его делегатом VII Всероссийского съезда Советов рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов.
В Москве к вокзалу для встречи делегатов были поданы грузовики. Держась за кабину, Степанов рассматривал засыпанные снегом улицы столицы, покрытые копотью стены домов — из каждого окна торчала жестяная труба печки-«буржуйки», при помощи которой можно было на несколько минут согреть комнату даже таким скудным топливом, как газета. Трамваи не ходили. Обовшивевшее население терзал тиф.
5 декабря 1919 года в числе 1300 делегатов съезда, одетых в основном в военные шинели, Степанов пришел в Большой театр. Когда Михаил Иванович Калинин объявил, что слово для доклада ВЦИК и Совнаркома предоставляется Ленину, он восторженно аплодировал вместе со всеми, враждебно поглядывая на царскую ложу, где сидели бундовцы и меньшевики во главе с Мартовым.
Степанов смутно помнил потом, что происходило на съезде, не умея по молодости выделить главное. Но Ленина он запомнил навсегда. Запомнил быстрые движения, картавость, доверительный тон выступлений — вождь обращался к нему, и только к нему. И удивительный оптимизм. Все верили в то, что говорил Ленин. В конец разрухи, в прекрасное будущее, когда люди перестанут воевать и начнут работать.
«….Позади лежит главная полоса гражданских войн, которые мы вели, и впереди — главная полоса того мирного строительства, которое всех нас привлекает, которого мы хотим, которое мы должны творить и которому мы посвятим все свои усилия и всю свою жизнь…» [4]
Гражданская война приближалась к концу. Войска Западного фронта вели бой уже под Гродно. Помощнику командира 54-го стрелкового полка Григорию Степанову приказали поднять в атаку залегшую роту. Но он так и не дошел до цели. Артиллерия белополяков вела шквальный огонь по всему фронту наступающих. Взрывная волна подбросила Степанова и швырнула на землю. Пришел в себя он уже в госпитале.
Молодые поправляются быстро. Через несколько месяцев зажила рана, отпустила контузия, и Степанов стал слушателем Высших военных курсов Западного фронта, открытых командованием Красной Армии в городе Смоленске.
— Рота, подъем! Боевая тревога! Боевая тревога!
Григорий проснулся не сразу. Крик дневального казался ему продолжением кошмаров, которые мучили его после контузии головы.
— Вставай, Гриша, подъем! — кричал сосед по нарам, толкая его в плечо.
Степанов очнулся. Через секунду он уже натягивал штаны, наматывал портянки… Бегом к пирамиде. Схватил трехлинейку, щелкнул затвором…
— Рота, становись! — уже слышалась новая команда.
Это было 9 марта 1921 года. Еще не рассвело, Но уже отчетливо просматривался плац, роты в строю, пар от дыхания сотен людей.
Митинг был коротким.
— Товарищи курсанты! — сказал комиссар курсов. — При поддержке мирового империализма в городе Кронштадте контрреволюционные элементы подняли мятеж. Во главе контрреволюционеров стоит бывший царский генерал Козловский. Контрреволюционеров активно поддерживают меньшевики и эсеры… Для маскировки цели мятежа и его организаторов создан ревком во главе с эсером Петриченко…
Вопросов не было. На курсах учились бывалые воины — от командиров рот до командиров и комиссаров полков. Все шестьсот человек получили дополнительное оружие — по нагану и по две гранаты. Сытно поели. Впоследствии Степанов даже записал для себя: «Первое и второе блюда были приготовлены из конского мяса, а это было по тому времени отличным питанием…»
Петроград, придавленный серым небом, был пустынен. Из двух с половиной миллионов жителей в нем осталось семьсот тысяч. Редкие прохожие равнодушно скользили взглядом по отряду, направлявшемуся разоружать флотский экипаж в казармы н