— Немедленно под сильной охраной доставьте тела убитых в Ровно, — распорядился генерал.
Утром посадили в «мерседес» Рудого и поехали в Управление НКВД.
Открыли дверь гаража, где на полу лежало несколько трупов.
— Смотри, — сказал генерал.
Рудой взглянул и зашатался:
— Це вин! — и упал без сознания. Когда очнулся, заплакал: — Вот и увиделись мы, Клим Саур!..
Когда генерал Строкач предложил ему выступить печатно и устно с обращением к населению, Рудой согласился. Одобренную Киевом листовку-обращение с его подписью через несколько дней стали сбрасывать над лесами самолеты.
Победа над Германией, разгром руководства УПА и гибель посланца Степана Бандеры, листовки от имени широко известного в Западной Украине Рудого с призывом выходить из лесов и сдаваться — все это надломило бандеровское движение. Оно пошло на убыль, потому что стали таять его резервы: в ярых сторонниках поколебалась вера, у терроризированного бандитами населения росла надежда на избавление от бандеровщины.
По распоряжению генерала Строкача майор Дядюн повез Юрия Стельмащука по тем местам, где тот раньше действовал. И раскаявшийся бандит выступал перед населением с разоблачением бандеровщины. В селах не являлись на эти собрания лишь те, кто не мог ходить, — малые дети и древние старики. Рудой говорил искренне и с большим чувством, не без пафоса.
— Громадяне земли украинськой! — начинал он. — Перед вамы стоить и говорыть з вамы колышний командующий группой УПА «Завихост», а по-вашему — бандыт…
Рудой дал слово генералу Строкачу: не позволять себе никаких нарушений, не пытаться бежать и в выступлениях придерживаться согласованного текста. Однажды Тимофей Амвросиевич приехал на его выступление. Майор Дядюн доложил, что Рудой данного слова не нарушил ни разу, только порой просил водки перед выступлением да однажды заикнулся, что хотел бы побывать на родном хуторе… Генерал сидел в набитом людьми сельском клубе, на сцене рядом с ним, за столом, накрытым красным ситцем, поместились предколхоза и майор Дядюн.
— Не верьте оуновским верховодам! — говорил Рудой в душной тишине. — Они обманулы и вас, и мене. Выходые из лисив, вас не будут карать за колышние злочинства.
Когда он замолчал, тишина стала еще гуще и тяжелее. Слышен был скрип сапог автоматчиков, неторопливо шагавших взад-вперед возле крыльца и у окон.
Как всегда в таких случаях, сидящие в задних рядах мужики угрюмо и подавленно молчали. Смелее были бабы.
Вот привстала одна с ребенком на руках и полуразочарованно сказала:
— Оце такый ты?
— Оце я и есть… — с легким замешательством отвечал Рудой. Но он тут же оправился — следующий вопрос был уже привычный:
— На що ж ты людэй убывав?
— Такой был наказ.
Но теперь уже люди не удовлетворились ответом и загудели. Тогда он с жестом предельного отчаяния, поразившим Тимофея Амвросиевича, сказал:
— Как попал в ОУН, обещали свободу, а все залили кровью…
Генерал сам повез Рудого на его хутор. В хате Стельмащуков жили другие люди — сельсовет отдал ее бедняцкой семье.
Рудой сказал:
— А я, Тимофей Амвросиевич, иначе и не думав. Вы вси таки. Знав я, що це так получится… — Он плакал и целовал стену хаты. Взял горсть земли и, положив в платок, бережно завязал его.
Генерал Строкач ответил Рудому:
— А кто воскресит убитых тобой? Сколько на тебе невинной крови!..
Пошли они к машине — один высокий, большой, надежный, другой худой, нервный, ссутулившийся. Очень разные. И не примирившиеся.
Несколько времени спустя министр внутренних дел Украины генерал Строкач узнал: Юрий Стельмащук покушался на побег. Хотел скрыться за рубеж и перебраться в Канаду. Его разоблачили, судили и приговорили к расстрелу.
Сердце стало чаще тревожить Строкача. За год до ухода в отставку получил генерал назначение на пост начальника Главного управления пограничных и внутренних войск страны.
Тимофей Строкач вновь пришел к пограничникам этим войскам всегда принадлежало его сердце.
А это сердце теперь все чаще напоминало о себе.
Слишком большую нагрузку несло оно всегда. Ему был отмерен, как всякому человеческому сердцу, век, а оно проработало только шесть десятков лет.
Зато жизнь, которую хранило это большое сердце, была настоящей — бурной, полнокровной, стремительной.
Остается сказать, что, кроме тех близких к Тимофею Амвросиевичу людей, о которых читателю известно, живет на свете хороший человек, такой же умный и сердечный, как его отец, — Василий Строкач.
Он рассказал: был однажды на кладбище и увидел, что у могилы отца его стоят на коленях двое седых ветеранов и рыдают. Приехали в Киев издалека старые солдаты поклониться праху своего командира.
Какие были времена,
Какие люди были!
Эти слова великого поэта о том времени, и их можно отнести ко многим достойным людям того поколения, к которому принадлежал Тимофей Строкач.
В детстве он все ждал большого чуда. А этим чудом обернулась сама жизнь.
Все дело оказалось в том, как ее прожить.
Георгий Миронов
Алексей Лопатин
Около полуночи 20 июня 1941 года пограничники Давыдов и Зикин, проходя вдоль Западного Буга, услыхали на другом берегу гул моторов. Осторожно пробираясь сквозь кусты, они сперва не обратили особого внимания на этот шум. Когда же гул усилился и соединился с другими подобными же звуками, они замедлили движение.
За Бугом ревели танки. Тяжелый, надрывный гул заглушал пение соловьев над Черным лесом. Видимо, съезжая с платформ и разворачиваясь около железнодорожного полотна, танки скрежетали гусеницами. Их моторы ворчали при переключении скоростей. То и дело фары танков бросали тоненькие лучики света в нашу сторону.
— Опять маневры? — спросил у Давыдова Зикин. — Не дает им Гитлер покоя даже ночью.
Был он простодушен и доверчив, этот рядовой боец заставы в Скоморохах. Товарищи по службе подтрунивали над Зикиным, называя его по-местному «господарем». Не раз весною после нарядов Зикин уходил в Скоморохи и помогал по хозяйству одному из местных хлеборобов. Он уезжал с ним в поле и там, сняв гимнастерку и разувшись, шел за плугом, уминая босыми ногами влажную, крепко пахнущую весеннюю землю. Пограничники подсмеивались, что все это делается неспроста. «Дело вовсе не в том, что Зикин истосковался по работе на земле, а всему виною, — говорили они, — красивая дочка господаря». Не раз на заставе поговаривали, что осенью, после демобилизации, Зикин женится на ней и останется «господарювать» в Скоморохах.
Давыдов ничего не ответил на шепот Зикина. Прислушиваясь к шумам, долетающим из-за рубежа, он решил немедленно после возвращения из наряда доложить о них начальнику заставы лейтенанту Алексею Лопатину, хотя и подумалось, что ничего особенно нового и сверхъестественного в этих шумах не было.
Однако ночью 20 июня 1941 года рев танковых моторов в Забужье был особенно сильным.
Но ни старший наряда Давыдов, в прошлом учитель, ни его спутник Зикин, ни даже начальник пограничной заставы в Скоморохах Алексей Лопатин, воспитанник той самой Ивановской области, где впервые в 1905 году родились Советы рабочих депутатов, не могли тогда знать того, что стало известно позже.
Ночью 20 июня 1941 года в лесах Забужья, севернее Сокаля, разгружалась 11-я танковая дивизия гитлеровцев, только что прибывшая к советской границе из Вены на пополнение танковой армии фон Клейста.
На всем протяжении границы к ранее сосредоточенным здесь фашистским войскам подходили новые дивизии. Двигались они скрытно, с наступлением рассвета прятались в селах, силились производить как можно меньше шума, но от местного населения, жившего поблизости от Буга, Сокаля и Сана, не укрылось, что артиллерийские орудия, которые выкатывались на позиции и укреплялись в порядке «учебных маневров», почему-то все были обращены стволами в сторону Советского Союза.
В этот субботний день после обеда на Карбовском лугу заместитель политрука ленинградец Ефим Галченков принимал от бойцов последние оставшиеся нормы на значок ГТО по бегу и метанию гранат.
Под вечер 21 июня на тринадцатую заставу из Владимир-Волынского вернулась с учебного сбора группа пограничников.
Приезжие занимали свои койки, укладывали около них вещевые мешки, ставили в пирамиду новенькие автоматы ППД, только что полученные ими в отряде. И, как всегда по субботам, люди, возвращающиеся из нарядов, получали у старшины чистое белье, мыло и торопились в легкий зной предбанника.
Разгоряченные, с лицами цвета спелой малины, пограничники перебегали из бани в заставу, и там их встречали звуки баяна.
Максимов вернулся из столицы древней Волыни. Он снова сидел на табурете в ленинской комнате, высокий, черноволосый, и, мечтательно устремив взгляд в одну точку, подбирал на баяне песенку «Синий платочек».
Когда совсем стемнело, часть пограничников, получив боевые задачи, отправилась на границу. В 23 часа по направлению к Бугу пошел и начальник заставы Алексей Лопатин вместе с заместителем политрука ленинградцем Ефимом Галченковым проверить службу нарядов.
Узкая тропинка завела их в кусты. Лопатин глянул на светящийся циферблат наручных часов, сказал тихо Галченкову:
— Сейчас будет возвращаться на заставу наряд Пескова.
Прижимаясь к траве, они услышали шаги. На фоне неба вырисовывались очертания двух бойцов. Первый из них остановился как вкопанный, вскинул автомат:
— Стой!
Лейтенант Лопатин ответил, а Галченков, когда наряд подошел вплотную, сказал весело шепотом:
— Таки учуял, Песков! Ну и нюх у тебя! Сразу видно — земляк, ивановец.
Обе пары пограничников разошлись, и снова стало тихо на дозорной тропе, только монотонно пели свою ночную песню неугомонные кузнечики.
Евдокия Гласова, жена политрука, в этот вечер запоздала в баню. Ей удалось помыться лишь после полуночи. Обвязав вафельным полотенцем мокрые волосы, она пробежала в шлепанцах по росистой траве до квартиры и уложила спать дочку Любу. А когда Люба заснула, Гласова вышла на кры