Женщины перенесли прах лейтенанта Алексея Васильевича Лопатина на старинное сельское кладбище и похоронили его под кустом сирени, рядом с могилой политрука Павла Гласова.
Обе могилы, как и повсюду на Украине, сейчас покрывает густой пеленой стелющийся низко по земле барвинок. У него блестящие темно-зеленые листочки. Весной в густой зелени барвинка появляются кое-где благородные спокойные голубые цветочки. Они похожи на цвет чистого, безоблачного неба, что голубеет над Западным Бугом.
…Поля уже щетинятся колючей, низко подстриженной соломой. Наша машина мчится по тому самому большаку, по которому некогда вез арестованных женщин тринадцатой заставы из Стенятина в Сокаль украинский националист Иван Кней.
— Вот здесь он ударил меня прикладом! — вспоминает сидящая рядом со мной в машине Евдокия Гласова.
Около нее русая, с туго заплетенными косичками Люба, школьница одной из семилеток Сокаля. Напротив — Евдокия Погорелова.
Вскоре машина минует широкое убранное поле с высокой копной обмолоченной соломы. Рядом, на открытом полевом току, попыхивает локомобиль. Возле молотилки в тучах пыли, быстро уносимой ветром, суетятся сельские девчата с лицами, прикрытыми от солнца белыми хустками.
Гласова внимательно следит за молотьбой, но глаза ее часто поворачиваются налево, туда, где ближе к границе краснеет на холме груда кирпичных развалин — все, что осталось от тринадцатой заставы.
Мы взбираемся на гору кирпича, все еще возвышающуюся над подвалами заставы, и я случайно нахожу в этом крошеве две патронные гильзы русского образца. В донце одной из них еще цел капсюль. Это остаток боевого запаса, который рвался после взрыва мины и пожара. Капсюль другой гильзы, ржавой, наполовину забитой глиной, сильно расплющен бойком. Кажется, что в этом сильном ударе по капсюлю скрыта частица большой ярости бойцов к нарушителям границы, вероломно напавшим на Советскую страну.
Кто стрелял этим патроном? Ивановец Песков? Дариченко? Давыдов? Добродушный толстяк Косарев? Или, может быть, юноша из Ленинграда Галченков?
Вокруг нас шумели прибужские леса, и за свинцовой полоской реки уходили на запад желтеющие поля теперь уже не вражеской, а братской Польской республики.
Славик и Толя Лопатины за эти годы получили военное образование и пришли служить офицерами пограничных войск на ту же самую западную границу, где в первые дни войны пал смертью храбрых их отец. Именем Героя Советского Союза Алексея Лопатина названа не только застава на советской земле, но и одна из застав братской нам Болгарии. Его имя носит одна из улиц старинного Львова. Все живет его подвигом на заставе, которая встречает путника транспарантом: «Будем достойны подвига лопатинцев».
Пограничники, которые пришли служить сюда, посадили на заставе вишневую аллею в честь славного подвига своих предшественников. Весной деревья покрываются нежным белым цветением, а ближе к середине лета на них алеют полные, сочные, пунцовые вишни. Никто не срывает их; — так сложилась традиция. Наливаясь соком, они постепенно падают на землю и алеют под деревьями, словно капли крови, которой некогда оросили эту землю герои-пограничники.
…Узнав от меня об этом, автор прославленной песни «Орленок», один из старейших московских комсомольцев, Яков Шведов, написал и опубликовал стихи «Прикарпатская быль»:
…Незыблемы и величавы
Зубцы вершинные Карпат…
А здесь тепло… И на заставе
Уже цветет вишневый сад.
В долине солнечной в затишье
Плоды созреют в свой черед.
Но все равно поспевших вишен
Никто в саду не соберет.
Простой, но памятный обычай
Здесь свято чтится с давних пор!
Сад на заставе пограничной
Сдан солнцу, птицам, ветру с гор…
На этих шумных перекатах
Над говорливою рекой
Здесь пограничники-солдаты
Вступили в самый первый бой.
Во мгле ночной рыдали птицы,
Горели рощи и луга,
В ту ночь защитники границы
Не пропустили вглубь врага.
В ту ночь в бою суровом, правом
Не опустил своих знамен
Здесь, на границе, на заставе,
Ее бессмертный гарнизон.
И в память первого сраженья
Взращен был воинами сад —
В нем как бы жизни продолженье
Безвестных доблестных солдат.
Сад с каждым годом все суровей,
Дороже нам своей судьбой,
А вишни в травах — сгустки крови,
Солдатской, праведной, святой.
Владимир Беляев
Сергей Гусаров
Ему становилось все хуже и хуже. Даже «комиссарская» любимая трубка, привезенная с Дальнего Востока и за четверть века употребления вся сладко пропахшая табачком, оказалась заброшенной. Не до курения стало Сергею Ильичу.
Работать продолжал, хотя даже диагноз знал. Во время приема врача вызвали к телефону, медсестра в уголке занялась своими делами. Сергей Ильич быстро перевернул страницу своей истории болезни. Диагноз был как приговор. Врач вернулась с извинениями; она и не поняла, какую оплошность совершила, — больной с прежней насмешкой над своими «болячками» покорно продолжал рассказ о самочувствии.
Вскоре понял Сергей Ильич, что и в ЦК уже знают о диагнозе. Потому что сочувственные намеки о том, что ему трудно работать (считай: пора и в отставку), как по команде прекратились.
Было очевидно, что такой человек, как начальник Политуправления пограничных войск генерал-майор Гусаров, продержится до тех пор, пока будет чувствовать себя нужным делу.
Все, все Сергей Ильич понял, но виду не подал. Ни на службе, ни дома.
Он умилялся тем героическим усилиям, какие употребляли Дора и семнадцатилетняя Иришка, чтобы скрыть от него свои тревогу и боль. А они радовались, что он ничего не знает и оттого ровен и весел, как раньше: возится с сыном, проверяет Иришкины уроки.
Не они его, а он их поддерживал в это время. Так уж получалось.
Утром минута в минуту генерал Гусаров, высокий, прямой, в ладно сидящей на нем форме, входил неторопливой, чуть шаркающей походкой в подъезд и сразу же шел к дежурному. Вопросы были неизменными, он задавал негромким своим, хорошо слышным баском:
— Что на границе? Что нового в войсках?
Внимательно выслушивал, чуть хмуря лоб, рапорт: за истекшую ночь произошло то-то и то-то…
На рубеже сороковых — пятидесятых годов сложная обстановка складывалась на границах страны. Иностранные разведки настойчиво забрасывали на нашу территорию своих агентов. Еще не были окончательно уничтожены в Западной Украине и Литве националистические банды. Тогда все сведения об этих повседневных событиях становились достоянием узкого круга людей. Среди них был, конечно, и генерал Гусаров.
Особенно болезненно Сергей Ильич воспринимал сообщения о гибели пограничников. Это была послевоенная молодежь, не закаленная боевыми испытаниями. Парням трудно было представить, насколько жесток и коварен враг.
От Политуправления войск, с конца войны ведущих напряженную борьбу с националистами, требовалась ясная, твердая политическая линия, которая в то же время должна была быть достаточно гибкой, учитывающей требования постоянно меняющейся обстановки.
Порой Сергей Ильич присутствовал на допросах шпионов. Засылались они по преимуществу через юго-западные границы.
В ночь на 15 августа 1951 года иностранный военный самолет, нарушив воздушное пространство СССР, сбросил двух парашютистов-разведчиков. Пограничники с помощью местных жителей уже утром взяли обоих, а через несколько часов они были доставлены в Москву.
— Саранцев Федор, 1925 года рождения, уроженец Акмолинской области. Восемнадцати лет призван в Красную Армию. В декабре 1943 хода во время боя взят в плен. Через год, в начале сорок пятого, из лагеря военнопленных перекочевал в ряды «Русской освободительной армии» изменника генерала Власова.
— Стоп! — говорит Сергей Ильич. — Ответьте, пожалуйста, Саранцев…
Есть в исхудавшем лице генерала, в запавших; ярких глазах, не утративших живого блеска, такая сила, что допрашиваемый помимо воли поднимается с табурета и становится «смирно», оттопырив локти и щелкнув каблуками. «Немецкая стойка!»
— Садитесь! — досадливо морщится Сергей Ильич. — Ну я понимаю, на войне всякое случалось — не одни победы и награды, был и плен, глаза на это не закроешь. Но объясните, каким образом вы очутились во власовском войске? Ведь знали же, что это сборище предателей и вас заставят стрелять в своих? Прошу вас, ответьте мне.
— С голода сдыхал, — бормочет Саранцев. — Думал к своим перейти при первой возможности.
— Почему не перешли?
— А немцы тоже не дураки. Сначала велели пленных партизан прикончить. Сказали: никто не узнает. А потом фотографии показали, незаметно сделали. Деться некуда — подписал документ.
Да, ситуация создалась трудная. Если, конечно, свою одну жизнь ставить выше всех других.
— У вас же было оружие, Саранцев, рискнули бы вырваться. Присягу ведь давали.
— Кругом немцы с автоматами как псы сторожили. Да и партизаны все одно были обречены — они до последнего дрались, немцы таких не миловали. Не я, так другой кто их пристрелил бы.
У труса своя логика.
— А потом больше не голодали? — Саранцев не уловил насмешки. — Всем вас обеспечили?
— Нормально жили. Даже спиртное было. Когда из боев выходили.
— Ясно! А после войны?
— Остался на Западе. Боялся кого из знакомых встретить.
— Работали?
— В лагере для перемещенных лиц в Ингольштадте жил. А работа от случая к случаю. Голодухи, конечно, не было, но собачье существование надоело. Каждый пфенниг считать кому хотелось? Думал, поживу хоть сколько, когда он пришел и предложил. Я сразу согласился. Жил — дай бог всякому. Жратва, выпивки, девчонки — сколько хочешь. А что? И убивать никого не надо. Пошлют — приедешь в назначенный пункт, уточнишь данные насчет того, есть там, скажем, атомный заводик или нет. А потом развертывайся и кати в Закавказье, только ухитрись через границу проскользнуть, а в Турции тебя уже ждут люди. Доложишь все и получай свои доллары. На полжизни обеспечен. Можно дело свое открыть и стать нормальным человеком…