Папа предлагал подкинуть немного средств, чтобы я купил дом, но мне хотелось накопить самому. Теперь я покидал родные стены, чтобы присматривать за Анной двадцать четыре на семь. У меня никогда не возникало желания путешествовать по миру и отказаться от давних привычек. Чикаго – мой дом. Я вырос на этих улицах, знал почти каждый уголок, даже задворки.
Мне чертовски нравилось каждое утро посещать одну кофейню, где я знал всю семейную историю бариста. И я любил бывать в своем любимом ресторане и иметь возможность заказывать еду, не заглядывая в меню, потому что вызубрил его наизусть.
Анна была другой. Ей хотелось испытать что-то новое, она мечтала странствовать по миру.
И сейчас она тащила меня за собой. Ей плевать на мои чувства. Для нее это просто-напросто игра. Ее не тревожило, что я рискую, играя в ее игры. Конечно, отчасти тут была и моя чертова вина. Поцелуй, который мы разделили, определенно послал ей неверный сигнал.
Она станет еще более решительно нажимать на мои кнопки, а Париж являлся идеальным местом для осуществления ее цели.
Я поклялся более не попадаться в ловушку. В целом у меня имелось достаточно самообладания. За последние несколько месяцев я, образно говоря, укрепил стены, вел себя с Анной настолько профессионально, насколько возможно. Высвобождал всю сдерживаемую энергию в спортзале или с одной из одиноких жен, которые хотели почувствовать член.
Анна уважала новые границы, которые я установил, что могло означать только одно: она ждала лучшего момента для нападения. Но я точно знал, когда она нападет на меня.
Все произойдет в Париже, проклятом городе любви. Какая чушь.
На следующий день, в обед, мы с отцом поехали в особняк Кавалларо на его машине. Рейс был запланирован на вечер, поэтому у нас еще оставалось время.
Когда мы вошли в дом, в холле стояло три чемодана. Анна, вероятно, до сих пор собирала вещи в своей комнате.
Но, к моему удивлению, я обнаружил Анну в гостиной – с ее младшей сестрой Беа, сидящей у нее на коленях.
– А где остальное? – спросил я, когда мы направились в холл. – Мы с отцом сейчас будем загружать багаж в машину.
– Это все, – ответила Анна. – У мамы один чемодан, а у меня – два.
– Два? Ты уверена, что взяла достаточно одежды?
Анна мило улыбнулась.
– Париж – город моды. Зачем брать то, что я могу купить или сшить?
Данте вышел из кабинета и направился ко мне.
– Мы попрощаемся здесь. Не хочу привлекать слишком много внимания к вашей поездке в Париж.
– Разумно.
Я взглянул на часы.
– Нам следует выезжать примерно через пятнадцать минут, чтобы точно не опоздать.
Мы с папой отнесли чемоданы к автомобилю, а когда вернулись, Кавалларо уже прощались. Валентина держала Беатрис на руках, которая крепко прижималась к матери. Анна заключила отца в объятия и даже плакала.
Несмотря на то что я проработал на Кавалларо много лет, не мог вспомнить, когда в последний раз видел, чтобы Анна утирала слезы. В этом отношении она похожа на отца.
Я вышел наружу, чтобы не мешать, но краем глаза продолжал наблюдать за Анной. Теперь она обнимала брата. Эти двое часто ссорились, но можно сказать, что они были близки.
Я смотрел, как искренне плачет Анна, и ощутил укол вины: ведь я большую часть времени вел себя с ней как урод, но то был единственный способ держать ее в узде.
Однако мне уже не хотелось видеть уязвимую сторону Анны. Черт. Будет еще сложнее оттолкнуть ее.
Папа не смотрел на меня неодобрительно: в его взгляде читалось сильное беспокойство.
– Все будет хорошо.
Он кивнул, но не поверил.
Честно говоря, я тоже.
Когда январским вечером мы сели в самолет до Парижа, мне хотелось танцевать от радости. До последнего момента я боялась, что папа передумает и не позволит мне учиться во Франции.
Тоска и печаль исчезли с души, едва шасси оторвались от взлетной полосы.
Мама сопровождала нас и собиралась остаться на неделю, чтобы помочь мне обустроиться и убедиться, что мне ничего не угрожает. Конечно, я знала: она хотела удостовериться, что мы с Сантино не сблизимся.
Поэтому холодная война между мной и Сантино была явным преимуществом. Никто не заподозрит, что между нами что-то может быть.
Когда я вошла в квартиру, которую снял папа, сердце слегка подпрыгнуло. Она находилась недалеко от садов Трокадеро. Здесь имелся балкончик с железными перилами и цветочными горшками, с которого частично открывался вид на Эйфелеву башню. Пространство заполняли круглый металлический стол и два очень неудобных стула одинакового цвета.
Мне не терпелось позавтракать на балконе.
Это была квартира с двумя спальнями, высокими потолками и старыми деревянными полами. Интерьер представлял собой смесь нескольких старинных предметов в стиле модерн и современной французской мебели «Роше Бубуа».
Я была на седьмом небе от счастья.
Крепко обняла маму, совершенно потрясенная.
– Она идеальна!
– Мы с твоим отцом выбрали ее вместе.
– Как бы хотелось, чтобы папа сейчас был рядом.
– Мы скоро приедем к тебе в гости, Анна.
Что случится через несколько месяцев. Я закусила губу.
– Надеюсь, не произошло ничего серьезного, что вынудило папу остаться в Чикаго.
Отец был принципиальным и не оставлял своих людей решать проблемы в одиночку, если случилось что-то серьезное. Но он никогда не пропускал ни одного семейного праздника: ни дня рождения, ни Рождества, ни Пасхи. И я надеялась, что и этот раз не станет исключением.
Я взглянула через плечо на Сантино, который бездельничал на ярком диване.
С кислой миной он выглядел неуместно на красно-оранжево-желтой обивке. Сантино положил руки на спинку дивана «Роше Бубуа» и раздвинул ноги: типичный плохиш.
Мужчина взглянул на меня, выражение его лица было бесстрастным.
– Можешь выбрать комнату, – сказала я.
Он молча поднялся на ноги и осмотрел обе спальни. Даже его холодная отстраненность источала сексуальность.
Мама коснулась моего плеча, и я встретилась с ней взглядом.
– Я волнуюсь. Ты будешь совсем одна в Париже.
– У меня есть Сантино.
Мама поджала губы.
– Со взрослым мужчиной под одной крышей…
– Мам, теперь ты говоришь как бабуля.
Родительница отца была старомодной, и мама становилась такой же.
– Я беспокоюсь за тебя.
– Я справлюсь. Раньше я уже оставалась наедине с Сантино, и он послушный ворчун. Тебе правда не надо переживать, что я погружусь в развлечения с головой. Поверь мне, телохранитель обломает мне любое удовольствие.
Мама довольно засмеялась.
– Твоему отцу это явно понравится.
– Уверена, он разговаривал с Сантино перед отлетом из Чикаго.
– Конечно.
Я покачала головой.
Сантино вышел из спальни, что находилась слева и ближе к входной двери.
– Я выбрал.
Я направилась в соседнюю спальню. Из окна не открывался вид на Эйфелеву башню, как в гостиной. Но можно было любоваться фасадом дома через дорогу. В итоге мне комната понравилась именно за уют.
И вдруг меня осенило:
– Где ванная?
– В старых зданиях Европы ванные – нечастое явление. Есть только душевая кабина.
Сантино будет в бешенстве. Да и меня не особо привлекала идея разделять с ним общую душевую. У нас с Сантино – не тот уровень отношений, когда мне хотелось бы, чтобы он знал все об особенностях моего организма.
Однако душевая предоставляла множество возможностей для «случайных» проявлений наготы.
От мысли застать Сантино стоящего под струями воды я ощутила истому, а по телу пробежалась приятная дрожь.
Мы с мамой разделили мою двуспальную кровать на ту неделю, которую она собиралась провести в Париже. У меня оставалось еще три недели до начала первых вводных курсов, что было идеально, чтобы акклиматизироваться и привыкнуть к разговорному французскому. Я немного его подзабыла.
Я наслаждалась днями, проведенными с мамой. С тех пор как родилась Беа, нам редко удавалось побыть вдвоем, поэтому совместный шопинг на Елисейских Полях и осмотр достопримечательностей Парижа оказались прекрасной возможностью. Сантино ходил за нами по пятам, предоставив пространство, но внимательно следил за нами. И я очень ценила моменты, которые подарили мне ощущение «нормальности».
Я даже чувствовала себя свободнее, чем в Чикаго. В Париже нас никто не знал, а Сантино так осторожно наблюдал, что никто бы и не предположил, что нас охраняют.
В наш последний вечер перед возвращением мамы в Чикаго мы устроились на кровати и, прислонившись к изголовью, долго разговаривали.
Я положила голову маме на плечо, впитывая родной успокаивающий аромат.
– Ты когда-нибудь скучала по тем дням, когда была моложе и еще не стала женой дона? Всеобщее внимание всегда приковано к тебе.
Мама ответила не сразу.
– Еще до того как я вышла замуж за твоего отца, меня осуждали. Люди сплетничали обо мне, а все дело было в той давней истории: ведь я была замужем. Но, разумеется, фамилия Кавалларо накладывает определенные обязательства. Думаю, поддержка твоего папы помогла мне выдержать критику окружающих. Я понимала, что он мне помогает, а наедине с ним могла быть собой, не боясь никаких осуждений. Семья дала мне, если так можно выразиться, подушку безопасности, на которую я могу упасть.
Я кивнула, размышляя о нашей семье именно в таком ключе.
– Надеюсь, Клиффорд меня поддержит.
Мама взяла меня за руку.
– Конечно, как только узнает тебя получше. Он поймет, какая ты замечательная, иначе быть не может.
Я засмеялась.
– По-моему, ты предвзята.
– Я хочу, чтобы ты была счастлива, Анна. Мы с отцом выбрали Клиффорда, поскольку считаем, что он даст тебе ту жизнь, которую ты заслуживаешь.
– Если бы я была обещана мафиози, то не смогла бы учиться в Париже. Вы сделали правильный выбор.
Как ни странно, помолвка с Клиффордом дала мне больше свободы, чем я когда-либо предполагала. О подобном я даже не смела мечтать.