Вечеринка же явно удалась — весь вечер возле единственного сортира была очередь, и туалетной бумаги в кабинке не оказалось. Все как в старые добрые (или все же недобрые?) времена.
Следующий диалог, свидетелем которого Турецкий оказался, происходил между мужчиной средних лет и молодой женщиной.
— Елка, как ты стала такой красивой, богатой и знаменитой?
Турецкий вздохнул с облегчением. Вот, значит, та самая Елка. Что ж, возможно, он не зря потратил время.
— Тебе не дала, вот и стала! — совершенно спокойно ответила Елка.
Мужчина, впрочем, тоже не особо нервничал.
— Может, дашь? Станешь еще богаче.
— Хрен тебе. После этого они чокнулись стопками с текилой
и выпили.
У Елки была круглая голова, коротко остриженные волосы, живые голубые глаза и кожа почти оливкового цвета. На плече был выколот талисман Олимпиды-80 — олимпийский мишка.
Турецкий подошел к ней, обнажил голову, продемонстрировал свою татуировку и сказал:
— Мы с вами клиенты одного заведения. Разрешите вас угостить?
— Ну вы даете! — захохотала Елка, явно пребывая в отличном настроении. — Это я здесь сегодня всех угощаю!
— Тогда позвольте полюбопытствовать, что все это значит?
— Вы о чем?
— Об одежде в первую очередь. О музыке — во вторую, ну и так далее.
— Все очень просто. Страна переживает острый приступ ностальгии по восьмидесятым.
— Неужели?
— Объясняю, — авторитетно объяснила Елка. — Сегодняшняя мода — явление, характерное только для столиц. Отъехав от Москвы на сотню километров, вы попадаете в натуральный Советский Союз, с его расшатанными, как парадонтозные зубы, заборами, бабушками в резиновых сапогах и синих трениках, грязно-серыми курами и всем прочим, таким же грязным и серым.
Турецкий иронично улыбнулся:
— Вы так полагаете?
— Уверена, — безапелляционно заявила Елка.
— Что-то я не представляю себе политиков, актеров и прочий бомонд, одетых в старые тренировочные костюмы. Жириновский и Павел Буре точно будут против.
Но Елку трудно было поколебать в выбранном эстетическом направлении.
— Ну и пусть катятся подальше, если ничего не шарят! Конечно, Москва слезам не верит, и… правильно делает. Скромное обаяние восьмидесятых мыслимо только в сочетании с вульгарным шиком девяностых!
— Вот как?
— Само собой. Олимпийка, бриджи, кепка, сапоги на шпильках и гроздья золота — вот что надо носить! В сочетании с вашей татуировкой, кстати, выглядеть будет круто.
— Я учту, — пробормотал Турецкий. — А как насчет золотой фиксы? Мода еще не пришла?
Елка посмотрела на него с удивлением и медленно сказала:
— Слушайте, товарищ, офигенная же идея… Это же можно нехилые бабки сделать! Черт! Черт!! Ну вы даете!
— Бабки сделать можно, надо только сперва на стоматолога выучиться.
— А… — Она махнула рукой. — Ладно, ближе к телу давайте. Что вы хотели от меня? Я же вижу, дело какое-то есть.
— Я ищу молодого человека по имени Дмитрий Головня. Думаю, вы могли бы мне помочь.
— Интерсна-а, — протянула Елка. — Вы за кого меня, собственно…
Турецкий сообразил, что его не так поняли, но извиняться не стал, решил не суетиться и не мельтешить. Главное — сидеть спокойно на крылечке, и тогда увидишь, как мимо проплывут трупы твоих врагов. Кто это сказал? Какой-нибудь Лао-цзы? Неважно.
— Елка, мы с Дмитрием приятели. Ну так как, скажете что-нибудь?
— А чего говорить попусту. Бог нам дал только один рот — чтобы говорить меньше. И два уха — чтобы слушать больше.
— Так и вам вроде слушать нечего — я-то ничего не рассказываю, только спрашиваю.
— Это-то и плохо. — Елка кивнула бармену на бутылку с текилой.
— Уверен, вы его знаете, — не отставал Турецкий, подвигая ей стопочку. — Он классный фотограф и у вас одевается. Не можете не знать. Димка расстроится, если мы не встретимся.
— Да зачем мне этот геморрой? И Димону зачем свинью подкладывать? — Елка лихо опрокинула текилу.
— Да Димон вам только спасибо скажет. Я ему деньги должен.
— Так давайте, я передам! — засмеялась Елка.
— Ладно. — Турецкий открыл бумажник и протянул ей сто долларов. — Жаль только, что повидаться с ним не получится. Я-то в городе проездом. — Он непритворно вздохнул.
Елка удивилась, но деньги взяла. Почесала затылок.
— Короче, записывайте адрес. А уж дома он или нет — это как повезет. Только про эту фатеру никому. Идет? Он ее про запас держит. Вообще-то он неделями из клубов не вылезает. Когда на пляжах не работает и не играет… ну в смысле…
— В казино?
— Вот теперь вижу, что вы реально с Димоном знакомы! — с облегчением рассмеялась Елка, делая знак бармену, чтобы налил еще. — Димон вчера в «Дырявом блюдце» тусовался.
Теперь необходим был помощник. Турецкий мог торчать в клубах и развлекаться, но шастать по жилому сектору города было просто глупо — он все же на виду, и таким действиям легального объяснения не найти.
Как уже не раз в подобных ситуациях, Турецкий позвонил в частное детективное агентство «Глория». В «Глории» в подобных тактических вопросах, как ему казалось, лучше всего подходил Сева Голованов. С Головановым в равной степени хорошо было мерзавцев отлавливать и на кухне за жизнь общаться. Они были почти ровесниками, и Александр Борисович чувствовал некоторую родственность душ.
Но к большому разочарованию Турецкого, Сева оказался занят поиском угнанной машины какой-то шишки, важной настолько, что даже не смог назвать его фамилию. Зато он тут же порекомендовал Пушкина, который сейчас был в отпуске. Турецкий обрадовался. Он начисто забыл про Пушкина, а это был в не меньшей степени подходящий вариант. Позвонили Пушкину. Пушкин, к счастью, действительно оказался свободен и помочь согласился. Турецкий попросил его вылететь немедленно — все накладные расходы будут компенсированы.
Оперативник Иннокентий Михайлович Пушкин был заслуженным работником МУРа, которым безмерно гордился Вячеслав Иванович Грязнов, еще в его бытность главой московской «уголовки». Пушкин по-прежнему работал в МУРе, но не раз в частном порядке помогал сыщикам из «Глории» в разнообразных «деликатных» вопросах. Кстати, вместе с тем же Севой Головановым они некогда вместе ловили жуликов и прочих нехороших граждан, но дальше их дороги отчасти разошлись: Пушкин, в отличие от Севы, наотрез отказался уходить с государственной службы в частную детективную контору. С Севой же они оставались близкими приятелями. Почти как в гоголевском «Ревизоре», острил по этому поводу Голованов. «Бывало, часто говорю ему: „Ну что, брат Пушкин?“ — „Да так, брат“, отвечает, бывало: „так как-то все…“ Большой оригинал».
Оценив интерьер «Дырявого блюдца» и заглянув в меню, Турецкий понял, что это один из тех бессмысленно дорогих баров, которые появились при небольших новых отелях. На темных стенах тускло поблескивали огромные алюминиевые диски, напоминавшие злобные глаза какого-нибудь фантастического чудовища из новомодного фильма. Турецкий сидел под одним таким глазом, неподалеку от освещенной ниши. Периодически пил и ел. Думал о вечном и повседневном. Коротал время, как мог.
В результате прождал четыре часа. Димон Головня так и не появился.
Александр Борисович задрал голову — глянул на зеркальный потолок и подумал, что, наверно, у него тоскливый вид человека, занимающегося бесполезным делом. И для модного клуба совершенно неподходящий.
Девушка за соседним столиком вертела в руках пачку сигарет и искоса поглядывала то на Турецкого, то на входную дверь. Турецкий не удержался и подмигнул ей, девушка тут же привстала, но Турецкий предостерегающе погрозил пальцем: не надо. Не надо. К сожалению. Она пожала плечами и села на место. Он заказал виски «Ред лейбл» три раза подряд, выпил, расплатился и пошел к выходу.
…Он бродил по городу, пока не стемнело. Оказалось, что ночью жизнь в Волжске замирает. По крайней мере, затаивается. Все же не столица. Состоятельный и беспечный люд гудит в увеселительных заведениях, в основном поближе к реке, а остальные граждане уже не первый час пребывают в объятиях Морфея — утром на работу. Ведь не всякому дано быть бизнесменом и издателем.
Вдруг Турецкому показалось, будто кто-то за ним идет. Но кто — вот вопрос. Он оглянулся пару раз и никого не увидел. А ощущение не проходило. Что-то такое неприятное разлилось в воздухе и струилось по тротуару и мостовой у него за спиной. Турецкий почувствовал себя неуютно, главное — незащищенно. Сто пятьдесят граммов сыграли свою роль? Вряд ли. Хотелось куда-то скрыться, но он шел дальше, поеживаясь от смутных предчувствий.
Неожиданно из подворотни выскочил человек и пошел вперед прямо у него перед носом. Некоторое время они двигались в одном темпе — и не было сил обогнать, и отстать было почему-то невозможно. Через несколько минут видеть постоянно эту спину стало противно, раздражение перешло в психическую пытку, и, разозлившись, минуты через три Турецкий все же обогнал этого типа. Но можно ли было таким образом от него отделаться? Нет и нет. Теперь он шел за Турецким по пятам, разглядывал его спину и громко дышал. Турецкий свернул за угол (он запомнил, это была улица Шаляпина) и принялся изучать номер ближайшего дома (17а), ожидая, пока этот тип пройдет мимо.
Но он не прошел. Он вообще больше не появился.
Ну и ну. Странный город. Странные люди…
«А может, это я не совсем нормальный бизнесмен, — подумалось Турецкому. — Тьфу ты, то есть следователь».
Турецкий снова выбрался на улицу Шаляпина — никого. Он присел на бордюр, ожидая, пока появится какая-нибудь машина. Ждать пришлось не меньше четверти часа.
Через тридцать минут он был у себя в номере. Внимательно все осмотрел. Кажется, за время его отсутствия никто тут не появлялся. Да бог с ними со всеми.
Турецкий выпил и завалился в постель. Бессонница мучила недолго, он умел с ней мирно сосуществовать. Турецкий дал ей немного поглумиться над своим уставшим телом, а потом взял свое — проспал пять часов кряду и был как новенький. Не вставая с постели, выкурил сигарету натощак, ну да, вредно, натощак вредно особенно, но что поделаешь, когда без этого — совершенно никак. Потом еще немного усугубил здоровье с самого утра — влил в себя две чашки крепчайшего «нескафе». Потом еще одну сигарету, потом, наконец, принял душ, и вот уже там, возможно вместе с водой, стали приходить кое-какие мысли. А что, как знать, может, она тут целебная.