Я ответил императору, что, по–моему, зло значительно больше, чем он думает, и поэтому я не колеблюсь в выборе лекарства; есть только одно лекарство, а именно: если его приказы и декреты будут подписываться во дворце в Тюильри; я не останавливаюсь на второстепенных соображениях, не считаюсь с тем, что будут об этом говорить или думать в армии, ибо сейчас стоит вопрос о том, на что могут дерзнуть в Европе. Я сказал, что задуманный им шаг единственный, который может принести действительную пользу, единственный, который должен был бы ему посоветовать всякий верный слуга; колебаться не приходится, нужно только выбрать удобный момент; что же касается неудобства переезда через Пруссию, то его можно избежать, если ехать под вымышленным именем; так как никто не будет знать заранее о предстоящем путешествии то связанные с ним опасности не выходят из рамок тех обычных бесчисленных опасностей, которым мы подвергаемся каждый день.
Я старался разъяснить императору действительное состояние армии; я указывал ему, что трудно пресечь зло и остановить процесс дезорганизации, так как причиной является упадок духа некоторых начальников. В самом деле, они допустили полное разложение своих корпусов, ничего не делали, чтобы удержать своих солдат от дезертирства и не оказаться в таком положении, когда им приходится идти в бой с ничтожной кучкой храбрецов, оставшихся верными своему знамени. Я говорил императору о том впечатлении, какое произведёт не только во Франции, но и во всей Европе известие об его отступлении, а ещё больше — известие о бедствиях, в которые он пока ещё не хочет верить; в заключение я сказал, что его возвращение в Париж создаст необходимый противовес этому впечатлению.
Император, казалось, стал менее сомневаться в справедливости моих мрачных предсказаний. Он думал, что его присутствия в Париже будет достаточно, чтобы были пущены в ход все силы для создания в трёхмесячный срок новой армии. В заключение он спросил, не думаю ли я, что новое предложение, направленное императору Александру теперь, когда русские губернии будут эвакуированы, приведёт к заключению мира.
— Не больше, чем в Москве, — ответил я. — Наше отступление вскружит им всем голову.
Было уже половина шестого, когда император отпустил меня, сказав на прощанье, чтобы я поразмыслил над всем, что он мне конфиденциально сообщил, и добавил, что он ещё поговорит об этом со мной после того, как побеседует с князем Невшательским.
Назавтра, то есть 29‑го, мы были в Гжатске. Стоял сильный мороз. Эстафеты, которые в течение нескольких дней уже не запаздывали и приходили через всё более короткие промежутки времени, так как мы двигались им навстречу, снова перестали поступать со вчерашнего дня из–за появления нескольких неприятельских отрядов на наших коммуникационных путях. Последние депеши из Парижа были ещё от сентября.
Уже после Боровска мороз давал себя чувствовать, но промёрзла только поверхность почвы; погода была хорошая, и ещё вполне возможно было провести ночь под открытым небом, если развести костёр. Однако здесь (в районе Гжатска) зима давала себя чувствовать более сильно.
После Вереи я усвоил привычку передвигаться пешком. Я проделывал таким образом все ежедневные переходы и прекрасно себя чувствовал, потому что нисколько не страдал от холода и не знал никаких недомоганий в течение всего нашего продолжительного отступления.
В Гжатске мы нашли остатки обоза, присланного из Франции для императорского двора, с двумя придворными лакеями. Часть его была разграблена казаками. Так как у нас не было транспортных средств для перевозки присланного с этим обозом продовольствия, то мы распределили его между собой, и в ставке царило изобилие. Мы пили кло–вужо и шамбертен как простое столовое вино. Мы запаслись силами и хорошим самочувствием на те поистине чёрные дни, к которым мы приближались. У всех оставались ещё кое–какие запасы. Было распределено небольшое количество сухарей.
Люди хорошо переносили наши длинные переходы, несмотря на ночные морозы и на дурное состояние дороги в некоторых местах, где оттепель, продолжавшаяся несколько часов, сильно испортила её; но с лошадьми дело обстояло иначе. Необходимость отправляться на фуражировку на два лье в сторону от дороги и дурное качество корма, добываемого ценою стольких опасностей и такого труда, изнуряли лошадей. Лошади, не отличавшиеся особенно мощным сложением, погибли все. В запряжках шли резервные лошади, да и их не хватало. Мы начинали уже бросать свои повозки на дороге.
До сих пор казаки, двигавшиеся следом за нашим арьергардом, мало тревожили его. Так как состояние нашей кавалерии и быстрота нашего передвижения не позволяли нам высылать разведки, то мы не имели сведений о неприятеле. Но так как мы не замечали казаков на наших флангах, то наши мародёры из головных частей колонны отдалялись в сторону от дороги, а по возвращении сообщали, что видали только крестьян, обращавшихся в бегство при их приближении. Это облегчало возможность добывать продовольствие, но такое облегчение сыграло очень печальную роль, внушив людям уверенность в безопасности, и число отставших увеличилось ещё больше. Так как поесть удавалось только при мародёрстве, то все хотели отправляться на этот промысел. В арьергарде мародёрам и отставшим посчастливилось меньше. Русские ежедневно захватывали в плен многих из них и, удовлетворённые, очевидно, такими результатами, лишь изредка подступали к нашему арьергарду на расстояние ружейного выстрела.
30‑го ставка провела ночь в Величеве. В красивом помещичьем доме не осталось ни одной окопной рамы; с трудом удалось набрать всяких обломков, чтобы кое–как забить окна в одной из комнат и отвести её для императора и начальника штаба. Из всей мебели в целости сохранился только биллиард. Здесь в Величеве были получены запоздавшие эстафеты.
На следующий день, то есть 31‑го, ставка и гвардия были в Вязьме, где они оставались также и 1 ноября. Всё, что уцелело при первом пожаре, было в хорошем состоянии. Армии были розданы кое–какие пайки, а лошади, принадлежавшие ставке, получили немного корма. Когда мы вступили в Вязьму во время нашествия, там оставалось немного жителей, а теперь их стало ещё меньше.
Император никак не мог понять тактики Кутузова, оставлявшего нас в полном спокойствии. Погода была хорошая. Император опять несколько раз говорил, что «осень в России такая же, как в Фонтенбло"; по сегодняшней погоде он судил о том, какою она будет через 10 – 15 дней, и говорил князю Невшательскому, что «это — такая погода, какая бывает в Фонтенбло в день св. Губерта (3 ноября), и сказками о русской зиме можно запугать только детей".
В Вязьме император получил сообщение от генерала Барагэ д'Илье, который согласно полученному им приказанию занял Ельню. В Вязьме же император узнал об эвакуации Полоцка и послал маршалу герцогу Беллюнскому приказ вновь захватить Полоцк, причём сообщил о своём приближении. Он написал также герцогу Бассано, сообщая ему о своём передвижении и поручая ему уведомить об этом князя Шварценберга, маршала Макдональда и других, причём он говорил, что цель этого движения — «вступить в контакт с другими корпусами во время зимы".
2‑го мы были в Семлеве, 3‑го — в Славкове, где мы увидели первый снег. Безопасность, которой пользовались наши фланги в течение нескольких дней благодаря тому, что неприятель после медынского нападения почти совсем не следовал за нашим арьергардом, была, как полагали, только хитростью с целью внушить нам спокойствие и повторить вблизи Бородина то, что было под Вороновым. Но, как мы узнали потом, слабость преследования объяснялась тем, что Кутузов находился в неизвестности насчёт наших передвижений. Только 27‑го он определённо установил, что наш манёвр против него был не чем иным, как прологом к нашему отступлению.
28‑го Кутузов поручил Милорадовичу, которого он поставил во главе корпуса, состоявшего из пехоты и кавалерии; настигнуть нас и отрезать наши арьергардные дивизии, не дошедшие до Вязьмы. Император узнал об этом нападении 3 ноября, когда был в Славкове; одновременно он получил сведения, что вице–королю, князю Понятовскому и князю Эльхингенскому пришлось оказать поддержку князю Экмюльскому, который командовал тогда арьергардом. Ещё утром ему стало известно, что казаки, которые после Малоярославца ограничивались до сих пор лишь слабым преследованием нашего арьергарда, напали 1 ноября на обоз и имели некоторые успехи; тогда же он узнал, что князь Экмюльский, передвижения которого замедлялись и затруднялись огромным числом отставших, оторвавшихся от своих корпусов из–за голода, нужды или болезней, находился ещё довольно далеко от Вязьмы, когда показалась русская пехота. Не располагая достаточными силами, чтобы дать сражение, князь Экмюльский должен был ускорить свой путь к Вязьме. В это время маршал Ней стоял на бивуаках перед Вязьмой, а вице–король и князь Понятовский, которые ещё накануне знали, что неприятель теснит князя Экмюльского, и в связи с этим замедлили своё движение, также заняли позиции перед Вязьмой, чтобы выждать, пока подойдёт князь Экмюльский.
Вся местность кишела казаками, которые каждый миг прерывали связь между нашими корпусами, как бы близко они ни находились друг от друга. Как только наши войска выстроились на занятых позициях, бой стал клониться в нашу пользу, но злая судьба хотела. чтобы император вместе с гвардией оказался в этот день в Славкове, так как он не ожидал, что Кутузов пробудится от своей спячки, и думал, что неприятель скорее постарается нас опередить, чем потревожить. Так как на месте боя не было начальника, которому было бы поручено общее командование, то не было единого порядка в распоряжениях. В течение шести часов наши войска доблестно сражались на всех пунктах, но всё время они только оборонялись. Однако превосходство, приобретённое благодаря этому неприятелем, дорого обошлось ему; за смелость своего предприятия он заплатил большими потерями, а в результате добился только того, что причинил большой урон 1‑му корпусу, в котором возник некоторый беспорядок в тот м