ей и холодной, как сама жизнь. От наслаждения Аллен даже закрыл глаза. Самые прекрасные вещи на земле – самые простые. Нет ничего вкуснее воды и красивее света…
Сумасшедший кувшин ударил его по зубам так внезапно, что Аллен едва не захлебнулся. Тяжелый сосуд, выбитый злой и сильной рукой, вырвался из рук и разлетелся вдребезги, обдав его фонтаном брызг, и в этот же миг многие руки вцепились в его одежду. Откашливаясь и еще ничего не поняв, Аллен, однако (спасибо тебе, Роберт, за уроки), сумел выхватить из ножен меч. Отличный, добрый и легкий меч, которым так здорово получалось выписывать восьмерки в королевской оружейной. Руки, схватившие Аллена, были явно латными, но раздумывать не оставалось времени – он нанес удар вслепую, с разворота, и куда-то попал.
О попадании он узнал по металлическому треску, после чего его руке стало неожиданно легко. Руку, нанесшую удар, кто-то перехватил и вывернул, и Аллен вскрикнул от боли, выпуская рукоять – и обломок светлого клинка, торчавший из нее. Добрый меч сломался, сломался от первого удара.
Их было человек десять, а то и больше. В безумной темноте Аллен увидел, как повалили и крутят Гая, как Йосеф выхватывает меч и бьет куда-то в темноту, – он зажмурился, но не услышал звука обломанного клинка, только чей-то сдавленный крик. О, Йосеф попал, о, Йосеф… Из последних сил Аллен свободной рукой откинул забрало держащего его, чтобы впиться ногтями ему в лицо.
Но это не было лицо человека.
Под забралом было стальное забрало шлема.
Тут железные пальцы дикой болью ввинтились ему в глаза, что-то мерзкое потекло из глазниц по щекам, и в голове вспыхнули и разорвались огненные шары. Мама,мамочка,меняослепили,глаза,омоиглаза , успел подумать Аллен, и старый детский страх слепоты ухмыльнулся ему в лицо и растаял в потоках острой боли. Кажется, он завопил, сам себя не слыша, и покатился куда-то в темноту.
– ПОДВЕДИТЕ ИХ БЛИЖЕ.
Аллен ударился коленями о каменный пол – и разлепил веки. Глаза его страшно слезились, было больно пошевелить глазными яблоками. Но все же он поднял взгляд, мутный от неожиданно яркого света, – и увидел его .
Он и в самом деле казался довольно хорош собой. Лицо его было бледным, даже болезненно-бледным, черты могли бы принадлежать утонченному актеру или интеллигенту. Черная котта на груди переливалась странным белым гербом, который не давал себя разглядеть. Но Аллен и без того знал, что там за рисунок. Большая белесая муха.
Первый раз Аллен взглянул ему прямо в лицо – и сердце его чуть не разорвалось.
– ОТПУСТИТЕ ИХ. ОНИ НЕ ВСТАНУТ С КОЛЕН.
Это была правда. Все силы мира не помогли бы Аллену подняться. Музыка,музыка,сделайтемузыкутише,сейчасуменяоторветсяголова . И голос – Аллен узнал его, – этот самый голос говорил с ним однажды в ночном лесу и звучал наяву, но не искаженный плотской гортанью человека. «Но ныне мое время и власть тьмы», – сказал он тогда, и это была правда.
– ВЫ ПРИШЛИ.
Да,этотак.Мыпришли,итеперьунасбольшеничегонеосталось .
– ЗНАЕТЕ ЛИ, КТО Я?
«Никто не сможет причинить нам зла». Ктоэтосказалвмоейголове? Аллен вдохнул отравленный воздух, пытаясь вспомнить, и, к удивлению своему, услышал собственный голос, донесшийся как будто издалека:
– Мы знаем. Ты – лорд Нижнего мира (никтонесможетпричинитьнамзла ), пришедший убивать и мучить моих братьев и сестер, тот, кому День Гнева положит конец.
– ТЫ ОШИБСЯ. – Когда-то в детстве Аллену снился такой голос, которого он боялся больше всего на свете – за то, что этот голос был слишкомбольшой. – Я ЛОРД СРЕДНЕГО МИРА, ВАШЕГО. И Я – ВАШ ЛОРД.
Нет, подумал Аллен,нет,нет,нет,ябудудержаться.Держатьсязасамыепростыеинадежныевещи,зато,какболятислезятсяглаза,зато,какялюблюсвоегобрата,зато,чтоуменяестьдрузья.Итогдасамоеплохое,чтоонсможетсомнойсделать,—этоубить.Нооннесможетпричинитьнамзла.
Он повернул голову – шейные позвонки будто заржавели – и увидел Гая. Он стоял на коленях, руки его безжизненно свисали, как сломанные (о, неужели ему сломали обе руки…), меча на поясе не было, волосы закрывали опущенное лицо. Взглянув в другую сторону…
Коленопреклоненный Йосеф – это было так страшно, что горло Аллена сдавила изнутри жесткая судорога. Он не смог смотреть, и голова его упала на грудь.
– Я НЕ СОБИРАЮСЬ УБИВАТЬ ВАС, НЕ БОЙТЕСЬ. – Голос Дарителя, или Повелителя Мух, или как там его на самом деле звали, приблизился, похоже, он сошел со ступеней своего трона и теперь стоял рядом с ними. Кажется, даже черные воины, замершие у дверей, не могли выносить его близости. – ВЫ СЛИШКОМ ХОРОШО СЛУЖИЛИ МНЕ, ЧТОБЫ Я МОГ ХОТЕТЬ ВАШЕЙ СМЕРТИ.
– Я не служил тебе никогда.
Это был голос Гая, чуть слышный и искаженный. Гай,япрошутебя.Тыможешьотвечатьему,такотвечай.Недайемусделатьэтоссобой .
– ГАЙ КСАВЕРИЙ, ГДЕ ТВОЯ ВОЗЛЮБЛЕННАЯ, ГДЕ ЭЙЛИН?
…Девушка, тоненькая, черные волосы до пояса. Цепочка на шее, маленькие обнаженные груди. Частое дыхание, трава, трава до небес. Я люблю тебя, будь со мной. «Гай, я боюсь – вдруг у нас будут дети?..» Не бойся ничего, иди сюда. Ведь я люблю тебя, и нам будет хорошо. Крик ночной птицы. Трава…
В незапамятном лесу, в незапамятную ночь они подарили друг другу свое целомудрие. Но разве мог он оставаться с ней – с Эйлин в этих дурацких красных туфлях, с ее мелкой завистью и глупостью, с ее душой, похожей на подсобку галантерейного магазина?.. С тем, как она, надув губки, кидала конфетным фантиком в нищую старуху, как она читала любовный роман в мятой обложке, как вертела дешевое колечко на пальце и говорила: «Тоже мне парень. Опять в свой дурацкий лес?.. С тобой даже на танцах не покажешься…» Как я мог бы оставаться с тобой, Эйлин, и при этом оставаться собой – хотя и знал о том, любя тебя в высокой траве, теплой ночью, из желания стать мужчиной и из того неуемного жадного любопытства, которое есть оборотная сторона любви к жизни?..
– СМОТРИ, ГАЙ, СВЕТЛЫЙ РЫЦАРЬ ГРААЛЯ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С НЕЙ, И ОСТАВАЙСЯ СОБОЙ, ЕСЛИ МОЖЕШЬ.
«Это безумно жаль. Поганый старикашка врач, ненавижу тебя. Нет, мне не надо никаких детей, мать убьет, если узнает. Какой срам, срам на всю деревню, мне всего шестнадцать лет, и я никому не нужна. Кому я нужна с этим уродливым брюхом, скоро оно начнет выпирать из-под платья. Я ненавижу Гая, почему он уехал именно сейчас, когда я могла бы прийти и плюнуть ему в глаза. Проклятый кобель, я тебя ненавижу! Интересно, сколько их нужно, этих беленьких таблеток? Какое дурацкое название – радедорм. Восемь, девять, десять. Наверное, хватит. Какая противная кипяченая вода, но скоро все это кончится, ты еще узнаешь, сволочь, но зачем ты меня бросил, зачем, ведь ты говорил тогда, что… А, все мужчины – сволочи. Я дойду до кровати и лягу спать, и буду спать долго-долго. Пусть они все страдают потом. Какая тьма… какая… тьма…»
Послышался шум падающего тела – это Гай ничком упал на плиты пола, нагой перед всеми, запятнанный грязью, и цветки белого каштана корчились и чернели, падая в огонь. Огонь…
– АЛЛЕН ПЕРСИВАЛЬ.
Аллен съежился. Он был безумно мал, ему хотелось… не ослепнуть, не оглохнуть – перестать быть. Потому что он знал, чье лицо сейчас увидит.
Роберт.
Отец.
И Святой Грааль, от которого он отказался – и теперь был готов взять в руки свой отказ.
Все, кого он предал.
Но то, что он увидел, было настолько просто и неожиданно, что он едва не задохнулся от боли. Так вот что бывает с узнавшим свое истинное лицо.
…Мама, мамочка, матушка. Она слегка щурится – к сорока годам начало падать зрение, – приближая к глазам газетный листок. В окно падает мягкий свет, ноги мамы укрыты пледом, у ног дрыхнет, раскидав длинные лапы, лохматый Хальк.
«…принадлежащий вольному городу Прайдери пассажирский теплоход. Из девяноста восьми пассажиров и команды теплохода в количестве пятнадцати человек не удалось спасти никого. По спискам пассажиров Прайдерийского восточного порта обнаружено, что в числе погибших оказались также пятеро граждан Халльгерской Республики – викарий Магнаборгского прихода Благовещения о. Йосеф Леонид, жители столицы Марк Филипп, Клара Инноцента и Аллен П. Августин…»
Елена невнимательно дочитывает статью до конца, качая головой; потом, вздрогнув, возвращается глазами на несколько строк вперед. Вот она встает с газетой в руке, глаза у нее огромные, как блюдца, и совершенно прозрачные. Крестясь на ходу, она идет к телефону, по дороге споткнувшись о Халька; пальцы ее дрожат. Вот она, с трудом попадая в отверстия на телефонном диске, набирает несколько первых цифр Робертова номера, но внезапно глаза ее стекленеют. Елена подается назад, телефон с грохотом летит на пол, пес вскакивает… Женщина медленно кренится вбок, держась рукой за сердце и перехватывая ртом воздух. Она силится что-то сказать, кого-то позвать, но не может; хрип вырывается из ее легких, и она тяжело падает на пол, сминая пальцами газетный лист. Тело ее дергается несколько раз и замирает, и пес, который, поскуливая, вертится вокруг нее, вдруг задирает голову и начинает страшно, тоскливо выть…
Аллен хотел закричать – и не смог. Это ложь, вот что хотел он сказать, но это была правда, и щит его разлетелся вдребезги. Ворота рухнули под ударом тарана, и за ними стояла ночь, и в ночи он увидел лицо Марка – горестное, искаженное мукой. «Ко мне, ступай ко мне, – сказал Марк, и глаза его стали седыми и мертвыми. – Я поверил тебе, ты увел меня, иди же ко мне». Аллен упал ниц.