иях. По случайному стечению обстоятельств исследователи творчества Гашека к этой папке еще не обращались. Очевидно, все искали в этом, да и в других архивах прежде всего материалы о самом Гашеке, но не о Швейке, так как существование реального Йозефа Швейка длительное время оставалось неизвестным (Я. Веселый или человек, подписавшийся этим именем, как выяснилось, также не был знаком с архивом и опирался всецело на собственные беседы со Швейком).
Особый интерес, конечно, представляла анкета, собственноручно подписанная Швейком. Текст анкеты гласил (оригинал на чешском языке):
Личный номер 20899
* В России Швейк принял православие. — Примеч. авт.
** Это русское слово воспроизведено латинскими буквами. — Примеч. авт.
*** Сокол — чешская массовая спортивная организация патриотической ориентации. — Примеч. авт.
**** В оригинале цифры 3 и 5 слабо перечеркнуты карандашом и карандашом же по-чешски вписано (с сокращением слов): Шт[аб] в[ойска] нестр[оевая рота]. (С некоторых пор Швейк числился в транспортной роте при штабе войска. — Примеч. авт.)
Архивные документы вместе со сведениями Я. Веселого, которые в подавляющей своей части подтвердились, позволили составить общую картину жизни Швейка (1890–1965). Он оказался пражским ремесленником, мастером на все руки, испробовавшим и профессию пекаря, и сапожное ремесло, и другие специальности и занятия. Гашек, как уже говорилось, познакомился с ним в 1911 г., после чего им был написан цикл из пяти рассказов о бравом солдате Швейке, где впервые появляется это имя. Во время Первой мировой войны Швейк был мобилизован и в составе 36-го пехотного полка попал на Восточный фронт. Чешские воинские части неохотно сражались за интересы Австро-Венгерской империи. О настроениях в 36-м полку красноречиво свидетельствует официальное донесение командования об итогах боев 26–27 мая 1915 г. под Сенявой. За два дня полк потерял тогда 10 человек убитыми, 69 ранеными и 1495 пропавшими без вести! (Естественно, воинскую часть пришлось объявить расформированной.) Однако Швейка среди пропавших не было. Он перебежал к русским еще за 12 дней до этого.
Целых четыре года Швейк находился в России, сначала около года в лагерях для военнопленных — в Дарнице под Киевом и в Ташкенте, затем в чехословацких добровольческих частях, где служил пехотинцем-стрелком, позднее — в разведке, хотя числился в транспортной роте при штабе войска. В составе добровольческого корпуса он проделал путь от Киева — через Самару, Челябинск, Тюмень, Иркутск — до Владивостока, откуда в 1919 г. морским транспортом (№ 8, пароход «Эфрон») был эвакуирован на родину.
В архивном деле Швейка нет прямых упоминаний о Гашеке и о его встречах с ним, хотя косвенные данные неопровержимо подтверждают их общение и в Чехии, и в России. Чрезвычайно важным оказался, в частности, документально зафиксированный пражский адрес Швейка. Перед войной он жил на улице Боиште в доме 463. Дом этот, как выяснилось, вплотную примыкает к трактиру «У чаши», в котором и начинается действие романа после убийства эрцгерцога Фердинанда. Жилище Швейка-прототипа отделяли от трактира каких-нибудь тридцать — сорок шагов. Больше того, оказалось, что и в романе, хотя и косвенно, упоминаются те же места проживания Швейка, что и в архивных документах. Когда поручик в комендатуре на железнодорожной станции Табор называет Швейка дегенератом и спрашивает, знает ли он, что такое дегенерат, Швейк отвечает: «У нас на углу Боиште и Катержинской улицы, осмелюсь доложить, тоже жил один дегенерат. Отец его был польский граф, а мать — повивальная бабка» (курсив мой. — С.Н.). В романе даже сказано, что и с Водичкой до войны Швейк общался на улице Боиште. По поводу их нечаянной встречи в армии говорится: «Несколько лет тому назад Водичка жил в Праге на Боиште, и по случаю такой встречи не оставалось ничего иного, как зайти обоим в трактир» (курсив мой. — С. Н.). Недаром Швейк и Водичка и свидание «в шесть часов вечера после войны» назначают в трактире «У чаши».
Такое совпадение реалий в романе Гашека и в архивном деле Швейка не оставляло ни малейших сомнений в их знакомстве.
Не менее важные факты и обстоятельства раскрылись и при сопоставлении архивных данных о пребывании Швейка в России с документально известными сведениями о российском периоде в жизни Гашека. Удалось установить, что судьба очень близко свела их и в чехословацких добровольческих частях. Даже зачислены они были в эти части (в Киеве) с разницей всего в пять дней: Швейк — 24, Гашек — 29 июня 1916 г., причем попали они в один полк, а поначалу даже и в одну роту. Более полугода они были однополчанами. И это имеет прямое отношение к творческой истории образа Швейка. Новые встречи со Швейком побудили Гашека написать повесть «Бравый солдат Швейк в плену» (1917), которая многими мотивами предвосхищала позднее созданный роман.
Ремесленник с улицы Боиште не только дал имя герою Гашека, но и подсказал какие-то существенные его черты. Знакомство с биографией Швейка показывает, что он тоже был парень не промах и тоже начал свою армейскую одиссею с мистификации и плутовства. Будучи призван в 1911 г. на действительную службу, он с необыкновенным проворством сумел через два месяца освободиться от нее и вернуться домой. Правда, Ярослав Веселый, поведавший об этой истории и даже опубликовавший фотографию 1911 г., на которой Швейк снят в форме новобранца, не сообщил, каким образом Швейку удалось добиться своей цели. Создается впечатление, что автор статьи что-то недоговаривает. Однако сейчас есть возможность приоткрыть завесу над тайной. Дело в том, что при сопоставлении фактов обнаруживается неувязка с годом рождения Швейка. По воинским документам дата его рождения — 22 ноября 1892 г. Следовательно, в 1911 г. ему было девятнадцать лет. Между тем призывным возрастом в Австро-Венгерской империи считался двадцать один год. Получается, что либо в 1911 г. Швейк не призывался (что исключено), либо он родился в 1890 г., а будучи призван, сумел каким-то способом занизить свой возраст и был отпущен (но с тех пор в его воинских документах проходил уже новый год рождения). Этим, видимо, объясняется и описка (намеренная?) в статье Я. Веселого, где в одном месте сказано, что Швейк умер (в 1965 году) в возрасте семидесяти трех лет, а в другом — семидесяти пяти. (Кстати говоря, А. Кнесл, вероятно, смотревший метрические книги, также называет датой рождения Швейка 1890 год.)
Аналогичной мистификацией Швейк и завершил свою воинскую карьеру. Чехословацкие легионеры в России, некогда горевшие энтузиазмом, к концу войны стремились поскорее возвратиться на родину, где после поражения и распада Австро-Венгерской империи уже было провозглашено независимое чехословацкое государство. Не составлял исключения и Швейк. В его архивном деле хранится заключение медицинской комиссии, которая заседала в Иркутске в июле 1919 г. и освободила его от службы по состоянию здоровья, определив к эвакуации в Европу. В графе «год рождения» в этом документе, скрепленном четырьмя подписями и печатью, проставлен 1887 г. По сравнению с другими документами возраст завышен на целых пять лет (по отношению к истинному возрасту — на три года). Стремясь вырваться домой, а для этого пытаясь усилить доводы в пользу своей демобилизации, Швейк, судя по всему, рискнул повторить однажды уже испробованный и оправдавший себя способ. Но если в 1911 г. он занижал свой возраст, то теперь с той же целью завысил его. Сведения на заседании комиссии записывались скорее всего не по документам, а со слов самого Швейка, а он, видимо, не упустил возможности воспользоваться оплошностью военного чиновника, заполнявшего бланк, а может быть, и его сочувственным отношением.
Следы путаницы с годом рождения Швейка хранит и еще один документ в его деле — небольшого формата листочек, на котором кто-то из должностных лиц записал несколько его анкетных данных. Здесь год рождения вообще читается как 1882-й (с чрезвычайно большой натяжкой можно предположить 1889 г. с неудачно написанной девяткой).
Ярослав Веселый пересказал и собственные воспоминания Швейка о его поведении в австрийской армии во время Первой мировой войны: «Когда в 1914 году меня призвали на службу в австрийскую армию, я сразу же оказался в числе саботажников и сачков и стал играть умного дурака по принципу «глупостью против военных глупостей». На фронте я прослыл титулованным идиотом»[607]. В выражениях Швейка явно сказывается влияние романа. Но в то же время он не покушался на лавры героя Гашека и добавлял: «Разумеется, я не умел так гладко проскочить через все трудные ситуации и конфликты, как герой в романе Гашека. У меня не было такого запаса притворства и хитрости, хотя и я всегда любил шутку и никогда не забывал о развлечениях и забавах»[608].
Образ Швейка, конечно, не «слепок» с реального человека. Важен был импульс. Дальше простиралась необозримая и бурная работа богатейшего воображения Гашека, сумевшего развить замысел до создания необыкновенно яркого образа, одного из самых колоритных в мировой литературе XX века.
Несмотря на сходство с прототипом, герой романа Гашека во многом от него отличается. Гашековский Швейк, например, неизменно ассоциируется у нас с кружкой пива. В этой связи почитатели образа Швейка, возможно, будут разочарованы, но реальный Швейк не питал особого пристрастия к хмельным напиткам. Он отличался и менее «шумным» поведением, чем Швейк в романе. Со временем он вообще сделался благополучным ремесленником и, кажется, завел даже обувную лавочку или мастерскую на Липовой улице в Праге. (Я. Веселый отмечает, что, владея несколькими специальностями, он никогда «не жил в нужде»). После появления цикла рассказов, а тем более романа с героем, носившим его имя, он предпочитал не привлекать к себе внимания и не афишировать своей причастности к творческой истории этого персонажа. По-прежнему продолжались его дружеские отношения с Гашеком, которого он ценил и любил, но оба они не раскрывали тайны прототипа. Если Швейку доводилось оказаться в обществе Гашека при посторонних, он обычно выдавал себя за его родственника и не называл своего настоящего имени. Не давал он повода отождествлять себя с героем Гашека и в дальнейшем.