Власть смеха. Очень многое в литературном творчестве Гашека — юмориста, сатирика, мастера фельетона и памфлета — уходит корнями за пределы литературы, в стихию смеховой игры. Иногда и само произведение превращается у него в средство такой игры. При этом вовлеченными в игру оказываются реальные лица, которые и фигурируют в произведении под собственными именами.
Еще в 1906 году, 29 апреля, Гашек опубликовал «Рассказ о кошке» (VII, 173–182). Напечатан он был в одной из самых известных и распространенных чешских газет — в «Народной политике». Однако автор адресовал его не столько читателям газеты, сколько своей возлюбленной Ярмиле Майеровой, которую он хотел весело подразнить. Нетрудно догадаться, какие чувства испытывала девушка, читая рассказ, в котором Гашек изобразил себя молодым мужем ее подруги Славки (Славка Гайнишова и познакомила Ярмилу с Гашеком). Повествование открывается картиной идиллического счастья молодоженов, которые обзаводятся премиленьким котенком. Шутка была тем более пикантной и тем более должна была пощекотать нервы Ярмиле, что она и Гашек переживали тогда пору пылкого взаимного влечения. Однако последнее, как мы видим, не исключало и озорных подшучиваний со стороны Гашека. Их он позволял себе, кстати говоря, и в непосредственном общении с Ярмилой. Так, во время уроков русского языка, которые она брала тогда у него, он заставлял смущенную девушку повторять фразу «Учитель любит прилежного ученика». Теперь в подобную игру был добавлен обогащающий элемент: интимная шутка была вынесена на страницы общечешской газеты. Можно не сомневаться, что на следующий день между Ярмилой и молодым человеком состоялось объяснение (30 апреля они не могли не видеться, так как у Гашека это был день рождения).
Не менее задетой должна была почувствовать себя и Славка. Гашек подразнил ее в рассказе как бы дважды: во-первых, изобразив ее в роли своей жены, а затем, описав — не без шокирующих подробностей, — как он вынужден был избавиться от кошечки, которая заразилась лишаем и запаршивела. На подругу Ярмилы это должно было произвести особое впечатление, потому что та отличалась повышенной сентиментальностью — на это и делался расчет. С другой стороны, некоторая жесткость в обхождении со Славкой должна была, по всей видимости, частично успокоить ревность Ярмилы и смягчить в ее глазах вину возлюбленного, облегчив последующее счастливое примирение. Скорее всего, в тех же целях и публикация рассказа была приурочена ко дню рождения Гашека: все было тонко рассчитано.
Как мы видим, литературное произведение включено тут в своего рода игру, является средством и элементом розыгрыша, шутки. Содержание рассказа вторично: оно порождено замыслом веселой проделки, которая сама по себе представляет нечто вроде юмористического произведения, хотя уже не литературного, а разыгранного в жизни. Рассказ только часть этого произведения, охватывающего вместе с тем факты и обстоятельства, оставшиеся за пределами литературного повествования: в рассказе ничего не говорится ни о Ярмиле, ни о ее взаимоотношениях с Гашеком и Славкой, ни о подлинных отношениях Гашека и Славки и т. д. И вместе с тем все это учитывается и используется в разыгранной Гашеком шутке — это ее исходные условия и составные компоненты.
Восприятие рассказа также не ограничено сопереживанием и соразмышлением читателя, последний оказывается еще и наблюдателем розыгрыша. Правда, для этого он должен быть посвящен в упомянутые обстоятельства (к произведениям подобного типа надо давать комментарий, разъясняющий, какие реальные лица имеются в виду и т. п.). Если эти обстоятельства останутся неизвестными читателю, игровой эффект произведения пропадет для него, и рассказ будет восприниматься только в его прямом, непосредственном смысле. Но очень часто весь объем необходимой информации, как мы убедимся дальше, содержится уже в самом тексте произведения.
Конечно, история с «Рассказом о кошке» выглядит сравнительно безобидной шуткой. В других случаях дерзкая игра Гашека приобретала все качества немилосердной сатиры, становилась ее оружием и средством. Современники и знакомые Гашека жили в атмосфере постоянного риска привлечь его внимание и оказаться героями его веселых произведений. Гашек затевал со своими «прототипами» безудержную игру, превращая их в своего рода пленников. Вспомним вновь «Политическую и социальную историю партии умеренного прогресса в рамках закона». Она содержит шаржи на десятки и десятки реальных лиц. Некоторые из будущих героев книги, услышав о замысле нового сочинения и зная, как далеко Гашек может заходить в своих шутках, даже обращались к автору с просьбами не писать о тех или иных вещах, касавшихся их лично. Гашек с неподражаемым озорством рассказал затем в своих юмористических этюдах и об этих их просьбах, использовав и этот материал для комических характеристик.
Он писал в своей «Истории»: «И вот люди, известные в чешском обществе, поняв, что они в руках у меня, сделались, да и само произведение превращается у него в средство такой игры. При этом вовлеченными в игру оказываются реальные лица, которые и фигурируют в произведении под собственными именами. ‹…› Когда же я со всей откровенностью объявил, что самое замечательное в этой книге в том и заключается, что все они будут выведены под своими полными именами и фамилиями, чтобы читатели сразу знали: ага, мол, это такой-то и такой-то, — среди людей, о которых я говорю, начался переполох. Они стали приходить ко мне и просить, чтобы я того-то и того-то о них не писал. Так я узнал и еще кое-что, о чем раньше не подозревал или же успел забыть (пришлось даже кое-что записать). Поэтому я считаю всех их в некотором смысле моими соавторами, за что и приношу им благодарность» (IX, 70–71). Опять-таки произведение включено в своего рода игру.
Далее Гашек переходит к конкретным лицам: «Один из них был как раз Адольф Готвальд (чешский переводчик с западных языков. — С. Н.). Он сам указал мне путеводную нить, которой я должен придерживаться, изображая его особу. Никогда не забуду его слов:
— Пиши обо мне, что тебе вздумается, можешь даже написать, что я выпить люблю, но только, прошу тебя, не приписывай мне каких-нибудь глупых высказываний.
Тем самым он как бы невольно признавался в своей слабости к красноречию, так же, как и Опоченский, который просил: «Знаешь, Гашек, а о той Марженке не надо писать», — и Гаек, страстно и нежно уговаривавший меня не упоминать об Анежке, и Мах, что просил не говорить о тех книгах и зимнем пальто (видимо, заложенном в ломбард. — С. Н.), и Луи Кршикава, который не хотел, чтобы я писал о черном плаще инженера Куна, и инженер Кун, умолявший не трогать трактирщика Перглера, и прочие и прочие, и среди них Дробилек, убеждавший не упоминать Лидушку и даже ту толстую хозяйку винного заведения. И всю эту длинную череду исповедей венчал протестующий и отчаянный вопль Адольфа Готвальда: “Только не приписывай мне каких-нибудь глупых высказываний!”».
Я и впрямь не знаю, как мне поступить с Адольфом Готвальдом. Я действительно не помню, чтобы он сказал какую-нибудь глупость. Сколько ни напрягаю память, не могу припомнить ничего подобного. Дело в том, что Адольф Готвальд своих мыслей вообще никогда не имел и ничего не говорил от собственного имени.
Все, что он произносил, были цитаты из всемирно известных философов ‹…› Смело берусь подтвердить, что из уст Адольфа Готвальда исходили только чужие мысли, которых он имел возможность в великом множестве наглотаться из книг, потому что зарубежная научная и развлекательная литература — это и есть его хлеб как переводчика. Именно цитатами из переводимых книг он и сыплет во время дебатов во всевозможных питейных заведениях, ибо истинная правда и то, что он любит выпить, о чем он и разрешил мне написать. Остается сказать, что же он любит выпить. Смею заверить, что кроме воды и молока не брезгует никаким напитком ‹…›» (IX, 71–72). И в заключение: «И еще два слова, камрад Готвальд. Ты читаешь эти строки и радуешься, что наконец-то я оставил тебя в покое. Но ты жестоко ошибаешься. В одной из глав я еще расскажу, как ты ведешь себя в обществе» (IX, 72).
За блеск остроумия этот юмористический этюд, наверное, заслуживает быть названным эпиграммой в прозе. По внутренней структуре это смеховое драматическое действо-состязание, в котором участвуют две стороны, обе они попеременно активны, хотя одна все время берет верх над другой.
Перед нами веселая игра, своего рода преследование смехом. Один из партнеров все время пытается скрыть свои слабости и увернуться от поражения, но это ему никак не удается благодаря находчивости второго партнера, который играет со своей «жертвой», как кошка с мышкой, демонстрируя абсолютное превосходство.
Гашек перенес в литературное произведение ту атмосферу, тот дух и принцип смеховой игры, разыгрывания, состязания в находчивости, которые чаще всего можно почувствовать и наблюдать где-нибудь в веселой компании. Вынеся такую игру на страницы крупного литературного произведения и включив в нее многих известных чешских деятелей, писатель словно удостоил теперь чести все чешское общество превратиться в такую же компанию, в которой он чувствовал себя непревзойденным магом и королем смеха.
Иногда структура произведения определяется у Гашека не развертыванием последовательных моментов игры, а как бы перебором возможных «одноразовых» юмористических ходов, их вариантов. Так построен рассказ «Перемена фамилии». Он был написан уже после войны, в 1921 году, и явился откликом на официальное сообщение в газетах о том, что секретарю чешского министерства финансов Ярославу Выжралеку земским политическим управлением было разрешено переменить фамилию на Блатенский. Гашек заявил в рассказе, что «нужно серьезно покарать земское политическое управление, чтобы в интересах общественного порядка оно не разрешало менять фамилии людям, которые столь близки министерским креслам и именуются Выжралек, Выжранда, Выжирка, Выжирач и т. д., ибо впечатление от этого такое, как если бы они в чем-то признавались» (XVI, 213). Потом указывается, что в министерстве есть еще два чиновника с подозрительными именами — Лис и Пресс. Затем брошено несколько шпилек в адрес самого Выжралека. Впрочем, все они сводятся к показу того, что замена фамилии только подчеркнула прежнюю. И т. д.