Всем, конечно, памятна фигура провинциального жандармского вахмистра, который принимает Швейка за шпиона и подвергает его «перекрестному допросу» по своей собственной «системе», которая казалась ему верхом криминалистического искусства и умения «утопить» подследственного «в потоке вопросов». Так вот этому вахмистру Гашек приписал имя здравствовавшего тогда известного пражского криминалиста-графолога, связанного с судом и прессой, Фландерки. Возникло насмешливое уподобление.
Существуют воспоминания (изданные даже небольшой книжечкой) некоего Бржетислава Людвика, в которых упоминается, как он знакомился с «Похождениями бравого солдата Швейка». С первых строк роман Гашека, которого Людвик лично знал, так захватил его своим веселым юмором, что он не мог оторваться, и вдруг где-то на 10-й странице наткнулся на упоминания о себе самом. Гашек приписал его имя и фамилию тому самому торговцу скотом, которого «проткнули» во время потасовки на базаре в Будейовицах и у сына которого потом никто не хотел покупать свинину, потому что, мол, тоже, поди, порядочный жулик. И такие случаи в романе далеко не единичны. Прием шуточного «наречения имени», ставший для Гашека тоже некоей игрой, служил средством как веселых подшучиваний, так и сатирических бичеваний.
Иногда писатель одновременно применял оба способа изображения, соединял эпиграмматический портрет конкретного человека с озорным примысливанием поступков, эпизодов, черт характера, которые он приписывал ему, достигая одновременно особой выразительности образа. Рождался причудливый сплав реальности и вымысла, но сохранялись подлинные имена. В «Похождениях бравого солдата Швейка» отчасти таким путем создан, например, образ Индржиха Лукаша (реальный прототип Рудольф Лукаш), капитана Сагнера, кадета Биглера и других героев. О действенности подобной практики может дать представление информация в ужгородской газете «Вперед», опубликованная в 1922 году (№ 40) по просьбе служившего в Ужгороде полковника Рудольфа Сагнера, который приходился однофамильцем Ченеку Сагнеру, изображенному в романе Гашека. В газете сообщалось: «Полковнику Р. Сагнеру осложняло жизнь то, что его принимали за Сагнера, о котором говорится в книге Гашека. Можем заявить, что полковник Сагнер в Будейовицком полку и в Будейовицах никогда не служил»[641]. Однако другой Сагнер не мог сказать этого о себе, так же, как и Лукаш, и Биглер, и т. д.
Как мы видим, у Гашека существует особая категория читателей — конкретные лица, на которых персонально направлены его юмористические и сатирические атаки и которых он разыгрывает или вовлекает в игру-состязание и бичует смехом. В других случаях он рисует сатирические и юмористические их портреты, нередко дополняя реальные черты вымышленными и т. д. Остальные читатели оказываются в положении зрителей такой игры, очевидцами смехового действа, разновидности которого простираются от дружеских шуток и розыгрышей до беспощадного преследования смехом (последнее чаще всего наблюдается в отношении враждебных социально-политических сил).
Стихия розыгрыша. Иногда Гашек начинал разыгрывать не отдельных конкретных лиц, а уже всех читателей. Все они, подобно его Ярмиле и Славке, оказывались объектом розыгрыша, веселой мистификации, шутки. Со временем это породило и совершенно особую систему повествования. Свое начало и этот прием берет, по-видимому, в устных юмористических импровизациях, которыми у Гашека особенно богат период создания пародийной партии умеренного прогресса в рамках закона.
В его выступлениях в печати новое качество становится особенно заметным примерно в это же время — в 1909–1911 годах, в пору редактирования им журнала «Мир животных». Издание было рассчитано на сельских хозяев и любителей всякой живности, державших собак, певчих птиц, черепах и т. п. Печатались научно-популярные сведения о домашних и диких животных, советы по уходу за ними. Хозяин журнала Вацлав Фукс владел небольшой зоофермой и торговал собаками и некоторыми другими животными. В журнале печаталась информация о наличных экземплярах и о ценах на них. Редакторов журнала — Гаека и сменившего его на этом посту Гашека — можно было видеть порой помогающими ухаживать за животными или играющими с ними (память об этом сохранил, в частности, прекрасный рассказ Гашека об обезьянке «Моя приятельница Юльча»).
Этому-то заурядному журналу и суждено было оказаться причастным к истории чешской художественной литературы и к предыстории одного из самых крупных произведений мировой сатиры XX века. В январе 1909 года, когда Гашек начал сотрудничать в журнале, ни ему, ни Фуксу, конечно, не приходило в голову, что со временем появится художественное произведение, из которого о владельце журнала «Мир животных» узнают куда больше читателей, чем их было за все годы существования этого периодического издания. С журналом «Мир животных» во многом и связано происхождение одного из самых оригинальных качеств поэтики Гашека, сообщающего такой неподражаемый колорит многим рассказам и самым крупным его литературным произведениям. Именно в журнале Гашек впервые стал довольно широко прибегать к комической мистификации читателей. Словно соскучившись по развлечениям, он начал понемногу подсовывать подписчикам журнала самим им выдуманных животных, а известным представителям животного царства стал приписывать неслыханные дотоле повадки и свойства. Мистификация еще не носила литературно-художественного характера в собственном и полном смысле слова, но обладала многообещающим потенциалом и в этом отношении. Главное новшество состояло в том, что невольными участниками игры-мистификации оказывались уже не отдельные лица, а вся масса читателей.
Механизм игры сводился к тому, что озорной вымысел искусно вплетался в подлинную научную информацию, и грань между достоверными и вымышленными сведениями стиралась. Расчет, естественно, делался на недостаточную эрудицию читателей. В самом деле, откуда обывателю знать, правда или нет, что в Древнем Риме игольчатую шкуру ежей использовали в качестве сукновальных щеток (XII, 140), что в индийских храмах будто бы содержат священных крокодилов, которых жрецы гладят по голове, а кожу им расписывают масляными красками, нанося на нее рисунки и мудрые надписи-изречения (XII, 119), что на Островах блаженных будто бы живет разновидность прожорливого ящера, нападающего на детей (VII, 209). Едва ли читатели помнили и о том, что Острова блаженных — те самые мифические острова, которые в античных сказаниях изображались как райская земля вечной весны и обиталище душ праведников (Элизиум, Елисейские Поля).
На более простодушных и легковерных были рассчитаны сообщения вроде того, что бегемоты любят ласку и становятся кроткими, когда туземцы дуют им в ноздри (XII, 85), или что жена римского императора Тиберия — Юлия Августа — по странной прихоти любила носить за пазухой яйцо, пока из него не вылуплялся цыпленок (XII, 143), что обезьяны мандрилы (те самые, у которых шерсть ярко-зеленого и красного цвета, словно они разряжены) часто влюбляются в дочерей смотрителей зоопарков (XII, 93). И совсем уж озорной была заметка о волках, в которой Гашек уверял читателей, что в России волки часто создают помехи почтовому сообщению, так как в холодное время года обгрызают с голоду телеграфные столбы, из-за чего «в Кавказской губернии и на Урале» их приходится даже ежегодно заменять. В подобных случаях комическая мистификация как бы приоткрывалась, вымысел почти обнажался…
Бывало, что в мистификациях Гашека под собственными именами упоминались достаточно известные чешские деятели. Так, под фотографией барышни с кошкой в руках (фотография была заимствована из какого-то зарубежного рекламного журнала) был помещен текст, объявлявший, что это дочь широко известного и здравствовавшего тогда чешского писателя Якуба Арбеса с его любимцем-котом. «Наш славный чешский писатель, — рисовал Гашек умильную картину, — так любит своего кота, что нет более верной дружбы, чем эта дружба маэстро с его ангорским, персидским полосатым котом. Прекрасная идиллия открылась бы посетителям его дома, когда на улице сыро и мокро, за окном моросит дождь, тяжелые свинцовые тучи висят над долиной Влтавы, а здесь трещит в камине огонь, и прелестный кот сидит и мурлычет на коленях нашего славного писателя. И наш маэстро Арбес, занятый важной литературной работой, гладит роскошного кота, который жмется к нему так ласково, что маэстро забывает обо всем на свете» (XI, 121). За подписью своего друга художника Лады (будущего знаменитого иллюстратора «Швейка») и без его ведома Гашек поместил в журнале наивные стихи, которые начинались словами «Прыгал пес через овес», а в другой раз приписал Ладе переводы статей с венгерского и даже пермяцкого языка (ни того, ни тем более другого Лада не знал. Коми-пермяцкий язык вообще едва ли кто-нибудь знал тогда в Чехии).
В одном из номеров журнала читателям было сообщено, что редактор «Мира животных» Гаек вместо утренней гимнастики ежедневно проводит сеанс борьбы с тигром: «В атлетических кругах большой интерес вызывает система гимнастики главного редактора нашего журнала Ладислава Гаека, который каждое утро проводит небольшой сеанс борьбы с взрослым бенгальским тигром. Правда, поначалу он чувствовал после такого сеанса известную усталость, но сейчас, когда сеансы практикуются им ежедневно, они уже не утомляют его. Эта гимнастическая система обостряет также мысль, и, как уверяет Ладислав Гаек, он всегда испытывает приятное чувство облегчения, когда тигр уже с плеч долой. Нам не остается ничего иного, как горячо порекомендовать этот новый вид гимнастики всем тем, кто проявляет интерес к физическому воспитанию и крепкой закалке» (XII, 143).
Было помещено и изображение Гаека, борющегося с тигром. На этот раз номер был первоапрельским. Никто, правда, этого не заметил. Одна из пражских газет, перепечатав сообщение о гимнастической системе Гаека, сопроводила его заглавием: «И все же правда ли это?». Сообщая в следующем номере журнала, что предыдущий выпуск был первоапрельским, Гашек не преминул одновременно продолжить розыгрыш, объявив, что атлетический клуб «Прага» успел заказать у Фукса шесть тигров.