Прижатый к стене черно-желтый хищник (черно-желтый — официальные цвета Австрийской империи, австрийского флага. — С. Н.) не вынес взгляда невинного агнца Швейка, опустил глаза в свои бумаги и сказал:
— Я вполне понял бы ваше воодушевление, если бы оно было проявлено при других обстоятельствах. Вы сами отлично знаете, что вас вел полицейский и ваш патриотизм мог и даже должен был скорее рассмешить публику, чем произвести на нее серьезное впечатление.
— Идти под конвоем полицейского — это тяжелый момент в жизни каждого человека. Но если человек даже в этот момент не забывает, что ему надлежит делать при объявлении войны, то, думаю, такой человек не так уж плох.
Черно-желтый хищник заворчал и еще раз посмотрел Швейку прямо в глаза. Швейк ответил ему своим невинным, нежным, мягким, скромным и теплым взглядом.
С минуту они пристально смотрели друг на друга.
— Идите к черту, — пробормотало, наконец, чиновничье рыло. — Но если вы еще раз сюда попадете, то я вас вообще ни о чем не буду спрашивать, а прямо отправлю в военный суд на Градчаны. Понятно?
И не успел он договорить, как нежданно-негаданно Швейк подскочил к нему, поцеловал руку и сказал:
— Да вознаградит вас бог! Если вам когда-нибудь понадобится чистокровная собачка, соблаговолите обратиться ко мне. Я торгую собаками» (5, 268–269).
Мы намеренно привели целую сцену. В ней хорошо видно блестяще продемонстрированное Швейком умение выкручиваться, перерастающее одновременно в издевательство, к которому, однако, не придерешься. Очевиден и двусмысленный характер его объяснений. Трудно даже сказать, чего здесь больше — самозащиты или нападения. Трудно сказать, кто больше вынужден обороняться — Швейк или полицейский комиссар.
Однако в других случаях, как справедливо заметил П. Блажичек, Швейк словно сам лезет в петлю[642]. Он, например, охотно ставит подпись о своем согласии с обвинением его в государственной измене. В повести «Бравый солдат Швейк в плену», написанной за несколько лет до романа, из общего контекста понятно, что такое поведение объясняется наивным благодушием слабоумного, искренне верящего, будто его оправдают. Он даже горько плачет от неожиданности, когда его потом приговаривают к восьми годам тюрьмы. В романе Швейк, наоборот, вроде бы уже не питает никаких иллюзий относительно доброты судей. (Едва переступив порог тюремной камеры при полицейском управлении, он заявляет: «Наше дело дрянь…» — а на причитания одного из заключенных о том, что он невиновен, отвечает: «Иисус Христос был тоже невиновен, а его все же распяли» (5, 241).) И тем не менее в романе повторяется та же история с подписанием обвинительного заключения. У читателя даже возникает подозрение: а может быть, Швейк, с блаженным видом подписывая обвинение против себя, как раз и пытался произвести впечатление слабоумного. Ответа читатель не получает, как не получает он его и во многих других случаях. В известных пределах образ Швейка принципиально строится по принципу юмористической загадки. В самом образе запрограммировано, чтобы читатель (а местами даже и исследователь) зачастую не мог ответить на запрос, маска это или не маска. Текст «намеренно держит нас в неуверенности, является ли глупость Швейка притворством или же он на самом деле наивный и простодушный кретин» (Р. Пытлик[643]). «Объединяющее начало всех реакций Швейка заключается не в их однозначности, а как раз наоборот, в их амбивалентности» (3. Матгаузер). Особенность образа Швейка определяется, по мысли Матгаузера, тем, что это своего рода символ, содержащий в себе множество потенциалов, которые, так сказать, только приоткрыты: «Швейк по принципу символа представляет собой не решение, а задачу, предложенную для решения, если воспользоваться характеристикой символа, данной А. Ф. Лосевым[644]»[645]. Добавим, что такое «приглашение к решению», характерное, в принципе, для любого символа, в данном случае дополнительно поддержано и усилено широким использованием поэтики комической мистификации, розыгрыша.
Любой розыгрыш предполагает, что кого-то сознательно вводят в заблуждение, когда, например, истинная версия происходящего или происшедшего заменяется вымышленной, причем присутствует элемент артистической демонстрации искусной игры — этим розыгрыш, пожалуй, и отличается от элементарного обмана. Иногда такая демонстрация припасается на конец розыгрыша, а сначала вымысел и игра маскируются. В других случаях с самого начала допускается или даже поощряется подозрение в мистификации. Разыгрываемого все время держат в неуверенности, шутят с ним или, напротив, говорят (и действуют) вполне серьезно. Для этого попеременно вводится информация, то заставляющая подозревать лукавство, то снова возвращающая к серьезному варианту. Именно этому типу комической мистификации ближе всего повествование в романе Гашека. Речь идет именно о системе и структуре повествования, а не просто об изображении всевозможных подшучиваний, которые тоже часто встречаются в «Швейке». Таковы, например, сцены в арестантском вагоне, где вольноопределяющийся Марек со Швейком разыгрывают конвоирующего их капрала. Марек рассказывает ему о достоинствах единственной австро-венгерской «колонии» — Земле Франца-Иосифа, которая расположена в Ледовитом океане и якобы очень важна для империи, так как позволяет в изобилии вывозить на экспорт лед, хотя большие трудности доставляют его перевалка через Полярный крут, а также нападения эскимосов, использующих для этой цели дрессированных белых медведей. (Тупоголовый капрал долго не может понять, что над ним насмехаются.) Того же типа смешной обман, когда Швейк на железнодорожной станции уверяет поручика Дуба, что пил не коньяк, а ржавую воду из заброшенной колонки. В результате Дуб, решивший проверить правдивость объяснений Швейка, выпивает целый стакан грязной и дурно пахнущей воды. В приведенных примерах розыгрыш служит темой изображения. Однако в романе в духе розыгрыша и комической мистификации часто выдержана сама подача материала, когда сам автор, а через него Швейк как бы разыгрывают читателя.
Повествование в романе Гашека потому и обладает особой прелестью, что напоминает непрерывную, все время длящуюся и наращиваемую юмористическую загадку. Роман пестрит ситуациями, сценами, эпизодами, которые так и остаются не вполне разъясненными. При этом принцип озорной недосказанности, лукавого умолчания о мотивах поведения героя, двусмысленной информации касается в романе только Швейка и не распространяется на других героев. Но зато по отношению к нему он проводится как на уровне узловых сюжетных ситуаций, так и в частностях. Например, почудилось врачам или на самом деле Швейк дразнился и состроил гримасу, когда во время медицинского осмотра его попросили показать язык? Нарочно ли по недомыслию он будит только что уснувшего офицера, чтобы спросить, когда его разбудить?
Один из главных источников комизма в романе — столкновение и интерференция разных систем представлений. Безудержная болтовня Швейка на самые разнообразные темы также носит во многом бурлескный характер, когда в непосредственном соседстве и как бы перемешанными оказываются высокие материи и драки на базаре, официальная политика и быт трактиров и подворотен. Причем опять-таки зачастую неясно, случайно или намеренно такое смешение. Вспомним разговор Швейка с сыщиком об императоре. «Какие оскорбления наносятся государю императору спьяна? — переспрашивает Швейк. — Всякие. Напейтесь, велите сыграть вам австрийский гимн и сами увидите, сколько наговорите. Столько насочиняете о государе императоре, что если бы лишь половина была правда, хватило бы ему позору на всю жизнь. А он, старик, по правде сказать, этого не заслужил. Примите во внимание, сына Рудольфа он потерял во цвете лет, полного сил, жену Елизавету у него проткнули напильником, потом не стало его брата Яна Орта, а брата — мексиканского императора — в какой-то крепости поставили к стенке. А теперь на старости лет у него дядю подстрелили. Нужно железные нервы иметь. И после всего этого какой-нибудь забулдыга вспомнит о нем и начнет поносить. Если теперь что-нибудь разразится, пойду добровольцем и буду служить государю императору до последней капли крови» (5, 235–236). Что это — сочувствие или издевательство? А чуть раньше состоялся такой разговор об убийстве эрцгерцога:
«— Там, говорят, народу было много, сударь.
— Разумеется, пани Мюллерова, — подтвердил Швейк, заканчивая массаж колен. — Если бы вы, например, пожелали убить эрцгерцога или императора, вы бы обязательно с кем-нибудь посоветовались. Ум хорошо — два лучше. Один присоветует одно, другой другое, “и путь открыт к успехам”, как поется в нашем гимне» (5, 227, перевод уточнен. — С. Н.). И дальше: «Для такого дела я бы купил себе браунинг: на вид игрушка, а из него можно в два счета перестрелять двадцать эрцгерцогов, хоть тощих, хоть толстых» (5, 229).
Поведение Швейка предстает в романе увиденным не «изнутри», а «извне», оно изображается в восприятии наблюдателя, который не знает до конца истинных мотивов его поступков, не знает, случайны или преднамеренны его высказывания, нечаянны или сознательны его аналогии, хотя и подозревает все время плутовство. Такого рода повествование все время интригует читателя. Он вовлечен, как уже говорилось, в нескончаемую игру — розыгрыш, в увлекательный процесс разгадывания.
А загадка, как известно, — один из самых эффективных способов поощрения интереса читателя, активизации его мысли и воображения. Неслучайно принцип загадки так типичен для развлекательных или близких им жанров — детективного, приключенческого (повествующего, например, о раскрытии тайн природы) и т. д. Читатель таких произведений жадно ищет ответа, нетерпеливо ждет его, ловит информацию, мысленно сопоставляет и перекомпоновывает ее и т. п. Отгадывание тем более увлекает, если вы имеете дело с комической мистификацией. Тут в процессе поисков истины все время открываются новые и новые комические повороты, а отсутствие однозначного ответа интригует все больше и больше. Но при всем сказанном читателю романа Гашека все время дается почувствовать, что в поступках и разговорах героя, в его поведении на грани усердия и провокации вольная или невольная провокация то и дело перевешивает, а иногда проступает и достаточно откровенно и воспринимается как ловкое издевательство.